Останусь пеплом на губах

И говорят – нельзя теснее слиться, Нельзя непоправимее любить... Как хочет тень от тела отделиться, Как хочет плоть с душою разлучиться, Так я теперь хочу – забытой быть.

А. А. Ахматова «Многим»

«Пит, Пит, Пит…» — я бегу к нему и шепчу его имя. Словно ничего не было. Ни Квартальной Бойни, ни дерева молнии, ни прощального поцелуя, ни расставания, ни выстрела в силовое поле. Ничего не было. Только я и он. Только Луговина, Двенадцатый, мой лес… Ничего не осталось. У нас ничего не осталось. У него нет никого, кроме меня. Только в этом сне у нас всё по-прежнему. Только сейчас мы рядом. Только здесь я могу быть счастлива. Объятия Пита такие же крепкие, тёплые и необходимые. Я знаю, что мне ничего не нужно. Больше ничего. Только жить в этой грёзе. Быть с ним. Любить его. Отдать то, что не смогла вовремя. Сказать то, что сейчас душит меня изнутри. — Не плачь, — Пит вытирает своим пальцами мои слёзы. — Ты уже ничего не изменишь. Главное, ты жива. — Нет, Пит, — притягиваю его руку к щеке, ощущая родное тепло. — На твоём месте должна быть я! — Всё было предрешено, Китнисс, — он отстраняется от меня, небо темнеет, дистрикт окутывает дым, на шее Пита появляется кровавая линия. Жидкость бьёт из его сонной артерии. Он опускается передо мной на колени и хрипит. — Я всегда буду любить те… Падаю на траву рядом с ним и пытаюсь зажать бьющую фонтаном кровь. Слышу выстрелы, крики, взрывы бомб, но ничего не вижу, кроме тёплой багровой крови на моих руках. Хрип из горла Пита — и я понимаю, что он умер на моих руках, глядя в чёрное небо. — Нет! Не оставляй меня снова одну! Нет, Пит! Нет! Комья земли и осколки камней падают на меня, я укрываю тело Пита своим и оборачиваюсь назад. Там не осталось ничего. Только руины, огонь, дым и мёртвые люди, которых, как и Пита, всех разом убила моя стрела, которых убила я. Тону в чёрной воде, сдавливающей мои рёбра, лишая последней возможности вдохнуть хотя бы глоток воздуха. Пытаюсь оттолкнуть невидимый мне барьер, выбраться из этой трясины, но всё безрезультатно. Кажется, что пришёл конец, что я погибаю в этой агонии. Но вдруг это исчезает, а меня окружают люди, которые умерли от моей руки, из-за меня, ради меня. Они тянут ко мне руки, шепча моё имя своими потрескавшимися ртами. И я пытаюсь бежать, скользя по траве, окрашенной в багровый цвет. Запах крови. Запах смерти. И я бегу, падаю и снова бегу. — Убийца! Не уйдёшь, Китнисс. Не сбежишь от нас, Сойка, — зловещий шёпот слышится отовсюду, со всех сторон. Он становится то громче, то тише, то отступая, то нападая на меня. Оглядываюсь назад, но вижу лишь подступающую темноту. Спотыкаюсь, падаю на что-то мягкое, открываю глаза и вижу перед собой избитое, покрытое мошкарой, разлагающиеся тело Пита, а рядом такие же Цинна, Порция, Эффи, Джоанна, Вайресс, Мэгз, покрытая ожогами семья Мелларков, Мадж и жители Двенадцатого, убитые мною трибуты 74-х Голодных Игр и Квартальной Бойни… — Нет, — хрипло шепчу я. Тусклый свет бьёт в глаза, и несколько мгновений я не могу ничего разглядеть. Хватаю воздух ртом, будто выброшенная на песчаный берег рыба. — Это ложь. Пит жив. Он в Капитолии, но жив. И Джоанна тоже. А остальные… Я не хотела. Нет. Простите. Простите меня. Оглядываюсь вокруг. Белая палата, освещённая тусклым желтоватым светом, две трубки, отходящие от какой-то коробки с мерцающим датчиком и подходящие к моему носу, рядом стоит штатив с двумя пакетами и прозрачной трубкой, через которую в меня вливается лекарство, а может быть и морфлинг. Отрываю от себя все трубки, вырываю иглу из вены, зажимаю локоть. Каждое движение даётся с трудом. Я пытаюсь встать, но получается лишь приподняться на локтях. Пальцев на ногах я не чувствую. Пытаюсь сесть, получается с трудом. На лице появляется испарина. Бью себя кулаком по бедру и чувствую удар. Тянусь к коленке и бью её, нога тут же начинает подрагивать. Ощущаю, как застоявшаяся кровь начинает движение, стопы колет иглами, пальцы сводит судорога. Закусываю кожу на левой руке, чтобы не закричать. Проделываю тоже самое с другой ногой, чувствую мешающие моим движениям проводки, которые отходят от ещё одного серого агрегата и присоединены к моей груди. Отрываю их, и тут же тишину комнаты заполняет еле заметный писк. Откидываю покрывало и опускаю босые ноги на пол. Жду, пока пляска в моей голове прекратится, и я смогу сфокусироваться на выходе из этого помещения. Медленно оглядываюсь и замечаю сидящего в маленьком низком кресле Гейла. Его бок забинтован, голова опущена на спинку, глаза закрыты. Он спит. Встаю и пробую сделать шаг. Тупая боль в пояснице тут же даёт о себе знать. Несмотря на это открытие, всё ещё на ватных ногах и с дрожью в коленях иду к напарнику. Мне нужно выбраться отсюда и попытаться убедить тех, кто планировал моё спасение, вернуться за остальными. И Питом. Он жив, ведь по-другому быть не может. Но сейчас я должна посмотреть на Гейла, спящего в моей палате и, скорее всего, охраняющего меня от любой опасности. Моя рука дрожит, когда я прикасаюсь к его немного опалённым волосам. До сих пор я чувствую от него запах дыма и гари. Он был в огне, спас много людей, но видел смерть слишком многих. Если верить моему затуманенному лекарствами сознанию, то с этого момента прошло уже три дня. В ушах начинает шуметь кровь, и я быстро отдёргиваю руку, когда Гейл пытается перевернуться на другой бок, но хмурится, видимо, задевает свою рану. Это всё из-за меня. Нельзя было оставаться живой. Если бы умерла я, то все остальные были бы живы. Отхожу от Гейла, опираюсь рукой о стену и открываю дверь. В нос ударяет запах лекарств и моющих средств. В коридоре возле каждой стены стоят кровати на колёсиках, на них лежат раненные. Двигаюсь по памяти, держась то за спинки кроватей, то за пустые каталки, чтобы не упасть. Воздух пропитан запахом гноя. Комок подкатывает к горлу, когда моя рука случайно задевает белую простыню, которой накрыто тело. Я отнимаю руку от уже мёртвой плоти и вижу не обгоревшую кожу, покрытую ожогами, а обуглившуюся. Если бы не горло, то я бы вскрикнула, а так только хватаю ртом воздух. Единственное, что я сейчас могу, — это приближаться к цели, пусть и мнимой, почти нереальной. Я уже не иду, а сквозь огонь и пелену перед глазами ползу дальше. Ещё мне нужно найти мои вещи, что были со мной на Арене. В сером мешке была жемчужина, подаренная мне Питом, а на моей шее висел чёрный шнур с золотым медальоном. И его нет на мне сейчас. Я должна их найти. Из одного коридора я попадаю в другой. Сейчас весь Тринадцатый спит, поэтому лампы через одну не горят. Эти люди экономят на всём. Мне кажется, что здесь по-другому нельзя выжить. Я оказываюсь на огромной лестничной площадке и хватаюсь за перила, чувствуя, что зыбкая реальность начинает покидать меня, и я вновь возвращаюсь в свои кошмары. Сегодня я прошла чуть дальше, чем вчера, а, значит, завтра я смогу добраться до лифта и попытаться найти штаб. Я медленно оседаю на пол и подтягиваю к себе колени, пытаясь остаться в сознании, но у меня ничего не выходит. Слишком тяжело мне даётся держаться за реальность. Но я должна ради Пита и всех остальных, кому я обязана своей никчёмной жизнью. Я вновь вижу свой дом. Лёгкий весенний ветерок ласкает лицо и развевает волосы. Мой папа вернулся с работы, и я умываю его, смывая чёрные следы от угля. Мои пальцы проводят по его лицу, он улыбается мне такой счастливой и тёплой улыбкой, что сердце неумолимо опускается в пятки. Это было за день до его смерти. Почему меня терзают самые страшные моменты моей жизни? Почему мне так нестерпимо холодно и одиноко даже во снах? — Папочка, не покидай меня снова, — шепчу я, ощущая, как слёзы скатываются по моим щекам. И вдруг сильные руки отца подхватывают меня и несут, а я обвиваю его шею своими уставшими руками. — Пожалуйста. — Никогда, — слышу его шёпот возле моего уха и ощущаю, как он опускает меня на постель и укрывает одеялом. Чувствую, как кровать прогибается под его тяжестью, а его шершавая ладонь гладит меня по волосам и щеке, пока я не засыпаю, впервые не видя кошмаров. *** — Она снова бродила по коридорам? — женский голос прорезает тишину моей палаты, и я пытаюсь разлепить веки, но глаза больно режет свет, поэтому я могу ориентироваться только по звукам. Пытаюсь приподняться или перевернуться на бок, но в мои запястья врезается ремень. — Я нашёл её сегодня ночью на лестничной площадке, — слова напарника отрезвляют меня, поэтому я сквозь боль в горле и резь в глазах пытаюсь увидеть незнакомку и сказать им с Гейлом, что я очнулась. — Нужно дать ей понять, что мы не враги. Китнисс Эвердин для нас много значит, поэтому мы закрываем глаза на Ваше присутствие в её палате, мистер Хоторн, — на мгновение она замолкает. — Передайте ей мои слова. — Да, госпожа Президент, — дверь тут же захлопывается, а я пытаюсь прохрипеть им, чтобы они вернулись, но всё бесполезно. Захожусь кашлем, который никак не может прекратиться. На глаза наворачиваются слёзы, правый бок пронзает резкая боль, которая заставляет меня на мгновение забыть, как дышать. Через несколько минут в палату возвращается Гейл, в его руках серая ткань моего мешка, в котором лежит втулка, жемчужина, брошь и медальон Пита. Он опускается на колени рядом со мной и целует меня в лоб, его ладонь гладит мои волосы. — Ты во сне всё время про эти вещи шептала. Я принёс их тебе, — Гейл положил мешок рядом со мной. — Отвяжи меня, — одними губами шепчу я. — П-пожалуйста. Он на мгновение задумывается, потом его руки быстро развязывают ремни. Я протираю запястья, чувствуя облегчение. — Почему? — задаю ему вопрос, который мучает меня уже несколько дней. Гейл сразу меня понимает и притягивает к себе так, словно ждал этого слишком долго. — Я здесь, потому что никому из них не доверяю твою жизнь. — Почему? — я это и так знала, но мне интересно, почему он не доверяет им. — Потому что я люб… — закрываю ладонью его губы. Гейл меня не так понял. Когда Гейл уходит, я развязываю мешок, достаю медальон, прикасаюсь губами к рисунку на нем и надеваю его на шею. Протираю втулку пальцами, ощущая холод металла, и откладываю её в сторону, потом в моей ладони оказывается жемчужина, вызывая во мне воспоминания о счастливой и немного смущённой улыбке Пита, о его взъерошенных золотистых волосах и нежных прикосновениях пальцев к моей ладони. Больно. Согреваю жемчуг в своей ладони, переворачиваюсь на бок и закрываю глаза, пытаясь отгородиться от всех и остаться в своём маленьком мире, полном горечи, боли и сожаления. Когда я слышу звуки шагов, приближающихся к моей палате, то прячу все вещи в мешок, который отправляю под подушку. Дверь открывается и в комнату заходит Финник. Волосы его растрёпаны, под глазами синяки, руки трясутся. Я не могу говорить громко и много, поэтому лишь киваю и хлопаю ладонью по постели. — Китнисс, я… — начинает что-то говорить он, но замолкает. — Они… мы… я запутался. — Я тоже, — шепчу и чувствую усталость, которая накатывает на меня снова и снова. — Они либо умерли, либо их пытают. Лучше бы их убили, — я киваю, понимая, что это правда. Но Финник не останавливается и говорит то, от чего я закусываю до крови губу, а его руки до боли сжимают мою ладонь. — Когда мы теряем любимых, ни одна пролитая слеза, ни одна произнесённая мольба, ни один прожитый час не изменит того факта, что единственное, что у нас осталось, — это рваная рана в сердце на том месте, где раньше были те, кто был с нами всегда. Мы просидели в тишине какое-то время, но потом Одэйр вернулся к себе в палату, а на его смену опять пришёл Гейл. «Скоро придут врачи», — единственное, что он сказал мне за несколько часов. Я боялась заснуть, ведь меня опять бы терзали кошмары. Гейл заполнял какие-то бумаги, изредка бросая в мою сторону полный боли и сожаления взгляд. Я же держала в руках медальон, чувствуя, как шнур больно врезается в мою шею. В палату вошли несколько человек в белых халатах. Один из них провёл осмотр, спросил о головной боли, головокружениях, тошноте. Другой доктор осматривал мои ноги и руки, пытаясь согнуть и разогнуть их, проверял чувствительность молоточком и иглами. В одних местах я не чувствовала боли, в других она была настолько резкой, что на глаза наворачивались слёзы и из горла вырывался хрип. Третий врач сел на край кровати и начал задавать мне вопросы о том, что я помню. Сначала они были простыми. Например, имя моей сестры или мой любимый цвет. Потом начали усложняться. Я пытаюсь сформулировать ответ на его вопрос о Дистрикте-12, но из горла вырывается только стон. — Я убила их всех. — Хорошо. Что Вы помните о последней встрече с Питом Мелларком? — Я позволила разлучить нас, поэтому он… умер. Нет, лучше бы умер. Он в Капитолии. Или умер. Или умрёт. Я убийца. Не хочу… жить… дальше. — Думаю, здесь всё понятно, коллеги. Для начала морфлинг, но как она наберётся сил, нужна будет срочная терапия или мы потеряем её рассудок, — все кивают ему, соглашаясь. В палату заходит медсестра, в её руке шприц с прозрачной жидкостью. — Нет! Я не хочу. Не надо! Прошу, только не морфлинг. Не хочу снова оказаться там. Гейл! Помоги мне! Пожалуйста! Нет! Но в моё предплечье втыкается игла, в кровь попадает лекарство, мир постепенно расплывается, я уже не чувствую рук врачей, которые сжимали моё тело. Я вновь окунаюсь в страшную агонию моих снов. *** Тошнотворный приторный запах роз преследует меня, пока тьма не расступается, и я не оказываюсь на высоком холме, залитом лучами восходящего солнца. Пит, одетый в черный костюм, идёт ко мне навстречу, а за ним в траурных одеждах следуют Джоанна, Эффи, Цинна, Порция и четверо мужчин, на плечах они несут гроб. Я оглядываюсь и понимаю, что нахожусь на Капитолийском кладбище. Внизу видны надгробия из белого и черного мрамора, венки на свежих могилах. Хочется подойти к ним, но что-то не даёт мне этого сделать. Траурная процессия останавливается возле свежевырытой ямы. Под тихую мелодию деревянный гроб, покрытый лаком, опускают на канатах вниз. Пит становится на колени и берёт в руки горсть земли. Тишину разрушает голос Клавдия. — В это печальное утро Панем прощается с Сойкой-Пересмешницей… — испуганно оглядываюсь по сторонам. Я же жива! — Гроб пустой. Я не буду бросать на его крышку комья грязи, — говорит Пит Цинне настолько тихо, что, я уверена, рядом стоящие люди ничего не слышат. — Пока не увижу её тело, я этого не сделаю. — У тебя нет выбора, — сдавленно произносит Цинна. — Пришло время попрощаться. Я отрешённо наблюдаю за тем, как Пита подводят к краю, как глина крошится под силой его нажатия, но он не сдаётся. — Она жива! — кричит Пит. — Я верю в это. А я теряю надежду на то, что ещё хоть раз увижу его. Эхом повторяю: «Жив». Его руку с силой разжимают, и ком падает на крышку гроба. Все по очереди подходят к краю и бросают туда землю. И чем чаще я слышу звук земли, попадающей на крышку гроба, тем быстрее отстраняюсь от Пита. — Нет! — его крик повисает в воздухе, когда я исчезаю из этого наркотического дурмана и оставляю его там одного. Просыпаюсь от лёгких прикосновений Гейла к моему плечу. Дрожь пробивает всё тело. Осознание — самое страшное, что произошло со мной. Мало того, что я их бросила там, так ещё раньше времени убила в своём сердце. Если бы я поменялась местами с Питом, то он бы верил в меня до последнего. — Гейл, это ты? — сиплю я в темноту. Почему-то сегодня в моей палате решили выключить свет. Ладонь задерживается на моём плече и опять продолжает своё движение вдоль спины, будто я маленький ребёнок. — Я, — шепчет он мне в ответ. — Ты дрожала во сне как осиновый лист. Я решил, что тебя нужно согреть. — И лучшего способа не нашёл, кроме как залезть ко мне на постель и обнять меня? — спрашиваю я, и впервые на губах расплывается улыбка. — Спасибо. Несколько томительных мгновений мы лежим в тишине, потом Гейл пытается встать с кровати и перейти на своё кресло, но я его останавливаю, сжимая в ладонях пальцы друга. — Не надо. — Расскажи мне всё, — шепчет Гейл в мои волосы, и я начинаю рассказывать всё, что случилось со мной после моей первой Жатвы и до последних минут на Арене. Нашу палату заполняют то мои всхлипы, то наши смешки, то хохот. В конце я плачу, пропитывая слезами его измятый джемпер. Он укачивает меня на руках. Мы молчим. Его лицо так близко к моему, и через секунду я ощущаю нежный и робкий поцелуй на моих губах, это словно сожаление, которое он не может передать словами, и моя просьба о прощении, которую я, возможно, никогда не озвучу. — Как ты смогла всё пережить? — единственный вопрос срывается с его губ, и я задумываюсь над ним. В голове крутится так много слов, и только один ответ срывается с моих губ. — Ради Прим.