Like you to stay.

Сидеть на просторной, светлой кухоньке семнадцатого этажа стало привычкой, так же, как и вливать в себя две чашки отвратного, черного кофе без сахара для разогрева извилин. За окном плещется мелкий залив, и это по-своему расслабляет, как и пропитанный солью воздух, врывающийся в открытые створки, колышущий тонкий тюль занавесок. Это красиво, хоть вода и отливает желтизной, а песок на берегу кажется болезненно серым. Из окна хорошо видно набережную, выложенную цветной, чуть потрёпанной временем, плиткой, раскаленной неумолимыми лучами солнца. Жар вздымается вверх, а горизонт плавится под натиском температуры. Редкие прохожие жмутся к бордюрам, утопая в небольших кусочках спасительной тени. Никогда не понимал, что ими движет в такие дни, что тянет их выйти на улицу, и плавится в этом пекле, истекая липким, вязким потом.  Кофе снова остыл, и его вкус плавно перевалил за отметку «отрава», но отставлять его почему-то не хочется. Тяжело вздыхаю и, щурясь, опрокидываю в себя последние два глотка чернящей мерзости. Цепляюсь взглядом за очередного прохожего, мужчину в дорогом костюме, что воинственно пересекает пылающую жаром набережную, опаздывая на очередную встречу, или наоборот, домой к любимой жене, или развратной любовнице. Считаю его шаги от видимого края тротуара, до его конца, пока силуэт мужчины не сольется с кронами деревьев, и таким же серым, как и его пиджак, асфальтом. 286 шагов, интересно много это или мало. Отставляю пустую чашку в раковину, и выуживаю из холодильника аккуратный контейнер белого цвета – коробочка для завтраков, со скромным изображением панды в левом углу крышки, не смог удержаться, когда увидел ее в супермаркете. На часах уже начало двенадцатого, и небо за окном удачно затянуло тяжелыми тучами. Наверняка скоро пойдет дождь, и мне стоит поторопиться, чтобы не промокнуть до нитки, и самое важное – не намочить содержимое коробочки, хоть она и плотно закрыта, надежно спрятана в увесистом рюкзаке, рисковать не хочется.  Набережная все парит, а воздуха на удивление мало. Легкие наполняет горячий пар, с минимальным содержанием кислорода, и дышать становится совершенно нечем. Грудная клетка вздымается все чаще, но становится только хуже, и лоб покрывается неприятной испариной. Я уже трижды проклял себя за эту дурацкую идею выйти на улицу в полдень, и даже отсутствие солнца не сильно облегчает. Готов поспорить, что если тучи сейчас расплывутся под натиском ветра, и горячие лучи вновь заскользят по разогретой плитке, доводя ее до отметки кипения, я попросту не выдержу, и растекусь липкой лужей пота по асфальту. Но сегодня мне везет, если можно назвать везением +39, даже не смотря на нависшие над городом тучи, спасающие от палящего солнца. Начинает предательски моросить, и плитка медленно темнеет от прохладной влаги, над землей поднимается белесый пар, с легкой примесью пыли, и уровень кислорода окончательно уходит в минус, но мне почему-то все еще везет. Я чувствую макушкой первые весомые капли, и поспешно влетаю в прозрачные двери высокоэтажного здания. Время сегодня на моей стороне. Филиал важной компании, одной из тех, которые занимают далеко не одно здание под 40 этажей, но им все равно мало места. Где словно мухи, снуют туда-сюда строгие охранники, затянутые в черные костюмы, и девушки в узких юбках, с совершенно пластиковыми лицами и натянутыми улыбками. Все создают видимости занятости, строгой, серьезной компании, где работают только очень умные, уважаемые люди. На деле просто серые офисные мыши, в былом ботаники и заучки, которых в студенческие времена шпыняли разносортные моральные уроды, которым они теперь с чистой совестью, ликуя в глубине души, отказывают в выдаче кредита, или поручительстве. Зато все справедливо.  Лифт, в срочном порядке, набивается «важными» людьми, которых этаже так на пятнадцатом ждет свой офис, приблизительно пять на пять метров, узкий стол, и если повезет мягкое кресло и кондиционер. Я проскальзываю через узкие створки, на ходу нажимая «37», и забиваюсь в дальний угол, чтобы не мешаться, ведь мне ехать почти до конца. По коленкам неприятно стучат увесистые кейсы, воздух, за два этажа, пропитывается десятком разношерстых одеколонов и парфюмов, становится едким и до безумия тяжелым. Глаза щиплет, а в голове мелькает мысль, что вдыхать на набережной пыль и горечь было порядком проще. Уже после тридцати кабинка опустошается, и становится хоть немного, но проще. Я поправляю чуть смятые края черной футболки, цепляясь взглядом за собственные ноги, обтянутые черным джинсом, и невольно подмечаю, что можно было бы их сменить на что-то более приличное, ибо торчащие через внушительные дырки и прорези, угловые колени, к доверию не склоняют, особенно в таком серьезном месте, где даже у тараканов должен быть свой строгий дресскод с пиджаками и галстуками.  Становится немного неловко, когда створки лифта разъезжаются, и из приемной меня сверлят три пары удивленных глаз. Девушки дежурно улыбаются, но выглядят все равно озадаченно, и где-то я их даже понимаю. Бомжеватой наружности парень в приемной директора компании – это как минимум странно. Начищенный до блеска пол кажется скользким, но резиновая подошва конверсов сводит трение на нет, и я почти уверенно подхожу к секретарю. – Вам назначено? – она даже не пытается выдавить из себя улыбку, скептически осматривает меня из-за высокого стола, задерживая недовольный взгляд на подратых джинсах и мятой футболке, заставляя меня, ежится от столь пристального внимания. – Нет, но если он у себя, я бы хотел пройти к нему, – говорю совсем тихо, чтобы слышал только секретарь, но кажется бесполезно, сидящие поодаль девушки нервно переглядываются. – По какому вы делу? – ее голос стал еще более скептическим и холодным, словно сталь. И как только он может работать с такими людьми, хотя наверняка здесь он такой же холодный, как и эта пугающая дамочка. – По личному, – мой голос чуть подрагивает, а она, кажется, это замечает, упиваясь своей пугающей властью, перед поежившимся от неловкости студентом, странной наружности.  – Ваше имя? – она щурится, а девушки за спиной начинают перешептываться, словно предвкушая, как быстро меня отсюда спровадят, а я очень надеюсь, что получится иначе.  – Хуан Цзытао, – напряженно выдыхаю имя, и наблюдаю, как наманикюренные пальчики секретарши подцепляют трубку телефона, зажимая серую кнопочку в углу аппарата.  – Господин Ву, в приемной парень, просит разрешения пройти к Вам, – ее голос внезапно становится мягким, и по-своему теплым, а из трубки в ответ слышится недовольное бурчание. Уголки губ ползут вверх, превращаясь в улыбку, но я сдерживаю себя, наблюдая за девушкой, – Без записи, по личному делу, – она чуть прикрывает веки, поправляя очки, а бурчание в трубке становится чуть громче, и еще более недовольным.  Я невольно представляю, как выглядит его лицо, когда он так же раздраженно возмущается, прижимая телефонную трубку к уху, расхаживая дома по просторному залу, ляпая босыми ногами по полу. Хмурит брови, сводя их к переносице, и поджимает пухлые губы, в плотно сжатую полоску. Мягко улыбаюсь своим мыслям, ловя на себе недоуменный взгляд секретарши, и вновь придаю себе более-менее серьёзное выражение лица. – Хуан Цзытао, – она называет мое имя, а в трубке внезапно затихают. Так продолжается несколько секунд, на протяжении которых меня сверлит удивленным взглядом девушка, не понимающая причины такого странного затишья, а после одна, совершенно неразборчивая для меня фраза, и ее рука опускает телефонную трубку на аппарат, – Проходи. Она кажется удивленной, ровно в той же степени, что девушки, сидящие за моей спиной. Благодарно улыбаюсь и в сопровождении уже четырех пар глаз подхожу к массивной двери, с резными ручками. Они на удивление легкие, охотно разъезжаются даже под легким натиском, и так же охотно закрываются за моей спиной.  Кабинет кажется на самом деле огромным, возможно даже больше, чем весь наш дом. На стенах висят причудливые картины, среди которых ненавязчиво теряется огромный экран телевизора. Такой же, как дома, думаю я, и чуть улыбаюсь своим наблюдениям. Шкафы до отвала забиты бумагами, так же как и массивный стол, стоящий посередине кабинета. Свет в кабинете выключен, и обстановка кажется мрачной, из-за разбушевавшегося ливня на улице. Тяжелые капли ударяются о массивные, французские окна, стекая вниз, стена дождя полностью препятствует обзору, и без того, крошечные с такой высоты, здания и деревья сливаются в единое, серое пятно. Он стоит у одного из окон, курит свои противные, крепкие сигареты, от которых у меня слезятся глаза, и пытается рассмотреть что-то сквозь толщу стекающей воды. Это кажется по-своему романтичным в купе со сложившейся атмосферой, и от этого на сердце становится по-своему тепло. – Прости, что без приглашения, хотел сделать сюрприз, – я все еще улыбаюсь, а он поворачивается лицом ко мне, тушит сигарету о пепельницу, и медленно идет навстречу, – Надеюсь, он получился приятный.  Расстояние медленно сокращается, и мне приходится чуть приподнять голову, что бы видеть его глаза, и почему он такой высокий. Крепкие руки ложатся на мою талию, осторожно прижимая к себе, и я чувствую его горячее дыхание, пропахшее отвратительными сигаретами на своих губах. Поцелуй получается неспешный, и удивительно чувственный, словно для того, что бы утолить глубокую жажду. Он проскальзывает в приоткрытый ротик язычком, оглаживая ровные зубки, лаская нёбо, сплетая языки вместе. Эта сладкая нега тянется так долго, что я успеваю потерять счет времени, но все ровно, не достаточно, что бы насладиться полностью.  – Безумно приятный, – он тихо выдыхает, отрываясь от моих губ. Мы стоим, обнявшись еще какое-то время, он молча смотрит куда-то в стену, а я слушаю его мерное дыхание, опустив веки, и прижавшись к его груди, как утопающий к спасательному кругу. – Я принес тебе обед, – говорю шепотом, боясь нарушить такую интимную тишину, образовавшуюся в кабинете, – Твой любимый пибимпап. Сегодня утром приготовил, – он чуть улыбается, целуя меня куда-то в макушку и прижимая к себе за плечи. – Оставил бы на вечер, не обязательно было идти сюда, – его мягкий голос разливается в помещении, отдавая мурашками в моем теле, – Ты же не выносишь жару, Тао, а если бы с тобой что-нибудь случилось? – Но все нормально, а еще на улице было облачно, – выпутавшись из его объятий, подхожу к столу, доставая из рюкзака белую коробочку. Он идёт следом, чуть приобнимая со спины.  – А сейчас там ливень, и наверняка чертовски душно, – киваю в ответ на его слова, отбрасывая рюкзак на одно из кресел, вплотную придвинутых к столу. Только и успеваю, повернуться лицом к нему, как ощущаю широкие ладони на своих бедрах, и уже нахожу себя сидящим на краю его стола, с разведенными в разные стороны коленями, между которых так уютно устроился он. – Крис, ну и что ты делаешь? Ты же на работе, – притворно возмущаюсь, обвивая его шею руками, сжимая крепкие бедра коленями. – Уже обед, а я, кажется, безумно проголодался, – мне хочется улыбаться от его, порой, безумно нелогичных фраз, но улыбка тут же тонет в очередном поцелуе, более настойчивом, и более глубоком. Я так редко прихожу сюда, потому что всегда все заканчивается одинаково. Он всегда оказывается безумно «голодным», а потом задерживается до поздней ночи, пытаясь наверстать то, что не успел днем, а мне всегда стыдно, что мешаю ему работать, хоть он никогда и не жалуется. Радостно улыбается, возвращаясь домой после десяти вечера, обнимает и, покрывая щеки поцелуями шепчет: «приноси мне обеды почаще, они превосходны». А мне становится совсем не по себе.  Поцелуй приобретает нотки болезненной страсти, когда возбуждение неприятно сжимают брюки, причем не только у меня. Его зубы смыкаются на мягких устах, чуть прикусывая их, и с моих губ срывается сдавленных стон. Ненавижу эти его грязные приёмчики, которые заставляют меня терять голову. Чертыхаюсь от количества пуговиц на его рубашке, когда пальцы сводит от нетерпения, а четвертая по счету упорно не хочет поддаваться. Он только посмеивается в ответ, своим чуть хриплым от возбуждения голосом и, разрывая поцелуй, принимается сам расстегивать рубашку, не моргая, смотря мне в глаза. Уже на автомате стаскиваю свою футболку, отбрасывая куда-то на пол, и не мигая слежу за его пальцами. Безумно длинные, тонкие пальцы, что так ловко высвобождают маленькие пуговицы из петелек. В памяти всплывают воспоминания того, как эти же пальцы медленно входят в мое тело, оглаживая подушечками пальцев простату. С губ срывается очередной нетерпеливый стон, а он вновь усмехается в ответ, откидывая рубашку на свое кресло. В заднице саднит от нетерпения, а пульсирующий от возбуждения член притормаживает все мыслительные процессы. Руки совершенно не слушаются, и тянутся к его накаченному телу, пальчики оглаживают рельефные мышцы, широкую грудь, и не в состоянии отказать себе, губами тянусь к его мягкой коже, утыкаюсь носом куда-то в солнечное сплетение. Его руки удобно ложатся на поясницу, и, словно я ничего не вешу, пододвигают ближе к краю стола, вжимаясь в мой пах своим, чуть потираясь об него. Тихо постанываю в ответ на его действия, соскальзывая чуть влажными ладонями на его ягодицы, сжимая сквозь неприятную на ощупь ткань брюк, и прижимаю его ближе к себе, рвано выдыхая. Губы настойчиво поднимаются вверх, сжимаясь на пульсирующей венке шеи в осторожном поцелуе, что бы не оставить следов. Он выдыхает, срываясь на сдавленный рык, и впиваясь в шею грубым поцелуем, сжимает тонкую кожу зубами. После него всегда остаются отметины – багровые засосы, что могут не сходить неделями, и ему это нравится, и мне, кажется, тоже. Он говорит, что это как знак принадлежности, а я только улыбаюсь, иногда по утрам считая болезненные метки на коже, и прикидывая, насколько же сильно я принадлежу ему сегодня. Ответ всегда приблизительно одинаковый: «без остатка» или «более чем полностью».  Терпеть становится невыносимо, а ждать - еще сложнее. Плюю на затянувшуюся прелюдию, цепляясь пальцами за край его штанов, спуская ширинку, и ловко расстегивая пуговицы. Его ухмылка сводит с ума, и чуть отталкивая его от себя, спрыгиваю со стола, знаю ведь, он любит, когда я так делаю – беру происходящее в свои руки. Теперь его черед опираться о край стола. Опускаюсь перед ним на колени, стягивая за собой его брюки на пару с бельем, и улыбаюсь, теперь уже сам. Он так возбужден, странно, что держал себя в руках так долго. Перебирает пальцами мои волосы, чуть поглаживая затылок, и я не смею заставлять его ждать, придвигаясь ближе, и обжигая возбужденную головку горячим дыханием, дразня уздечку кончиком язычка. Он томно выдыхает, чуть надавливая ладонью на затылок, и я послушно вбираю его плоть, смыкая губы на округлой головке, плавно скользя вдоль ствола, оглаживая взбухшие венки горячим язычком.  Он тяжело дышит, а комната наполняется влажными, причмокивающими звуками, но этого почти не слышно, из-за шума дождя, настойчиво стучащего в окна, так даже лучше. Он снова сжимает волосы в кулак, и тянет на себя, заставляя подняться с пола. Возбуждение уже давит на мозг, не давая возможности здраво мыслить, ноги подкашиваются, а голова идет кругом. Штаны охотно слетают куда-то на пол, а одна из дырок, красовавшихся где-то на бедре, судя по звукам, стала чуть больше. Опять пропускаю тот момент, как оказываюсь посажен на стол, и грубо придвинут к краю. Ноги тут же удобно ложатся на его плечи, а затылок, несколько грубо, встречается со столешницей. Он, кажется, вовсе не собирается тратить время на растяжку и, оглаживая широкой ладонью все еще влажный от слюны член, приставляет головку к сжатому кольцу мышц. Фактически ежедневный секс спасает меня от большинства болезненных ощущений, и возможно от не менее болезненных последствий этого обеденного перерыва. Он входит достаточно легко, если учесть, что это почти на сухую, но я все равно жмурюсь от неприятных ощущений, и легкой боли. Его теплые губы находят мои, вовлекая в нежный поцелуй, отвлекая от неприятных ощущений.  Первые толчки отдают тянущей болью, он сдавленно рычит от окутавшей его узости. Неприятное чувство заставляет стиснуть зубы, впиваясь короткими ноготками в его крепкие плечи, но первое движение под правильным, давно изученным углом, и с губ срывается протяжный стон. Член проезжается по простате, вызывая в теле волну мурашек и сладостные судороги. Стол ритмично пошатывается, под глубокими толчками, и радует только то, что не скрипит. Он методично вколачивает меня в чертов предмет интерьера, сдавлено постанывая на ухо, а я не знаю, куда себя деть, и как сдержаться, что бы сюда не ввалилась орава помощниц, призванная в кабинет моими стонами. Они бы, конечно, несказанно обрадовались, узрев воочию, как их босс, мужчина с большой буквы, весь такой суровый, холодный, и непоколебимый, разложил бомжеватой наружности парнишку на рабочем столе, и уже буквально втрахал его в эту деревяшку.  – Я сейчас кончу, – сдавленно выстанываю, когда тело сковывает болезненная судорога, и он впивается в мои губы поцелуем, заглушая срывающиеся стоны. Пачкаю его живот спермой, которая медленно стекая, капает на мой собственный. Он стонет в поцелуй и, содрогаясь, изливается глубоко в меня, еще несколько раз толкаясь в плотно сжатые мышцы.  – Спасибо за угощение, – сбивчиво шепчет на ухо, и выходит из меня, опираясь о стол. На ватных ногах доходит до кресла и заваливается в него, не удосужившись даже натянуть штаны, а у меня нет сил, даже что бы встать. Мы еще какое-то время так и сидим в тишине, среди разбросанной по полу одежды. Ливень закончился и, кажется, уже достаточно давно, а в окне виднелось девственно чистое, голубое небо, без единого облачка до самого горизонта. Это было самое прекрасное, что случалось за последнюю, истощенную жарой, неделю, и я не уверен точно дождь, или Крис. А может быть оба. На улице достаточно свежо и прохладно, даже не смотря на вновь вышедшее солнце и, пожалуй, самое время вернуться домой, ведь обеденный перерыв уже, кажется, закончился. Мы не спеша одеваемся, и приводим бардак на столе в более-менее приличный вид, если не знать, и не скажешь, что здесь только что кто-то трахался. Он долго целует меня на прощание, обещает съесть весь пибимпап, до последней крошки, и не задерживаться на работе дольше восьми. Про еду я ему верю, но знаю, что вернется он опять после десяти, и совсем не злюсь на него, сам виноват, что пришел сегодня, и отвлек его от работы.  Дверь бесшумно открывается, и я выхожу в приемную, вновь под пристальным взглядом четырех пар глаз, словно они так и сидели не мигая, с того момента как я зашел туда полтора часа назад. На редкость растрёпанный и еще более помятый чем был, кажется можно даже не притворяться невинным мальчиком-зайчиком, судя по тому, что их глаза уже покинули пределы орбит все либо написано у меня на лбу, либо все было слышно, либо и то и другое. А может быть, меня выдала пара тройка броских засосов на шее, которых полтора часа назад не было. Одним словом, мы ужасные конспираторы, и скорее всего в мой следующий приход сюда я уже не увижу ни одну из этих любопытных дамочек. Мне их почти не жаль, но все же постараюсь наведываться сюда пореже.  Лифт ехал на удивление долго, как минимум через Африку, или просто кругами до самого 37, но думаю это по-своему хорошо.  – Тао, подождешь меня, я отвезу тебя домой? – его голос прорезал тишину, заставив меня нервно дернуться. Он чуть выглядывал из-за приоткрытой двери кабинета, все под тем же удивленным взглядом помощниц.  Он улыбнулся, так удивительно нежно и тепло, совсем как дома, когда рядом никого нет, или в компании близких друзей, и это согревало. Для работников такой «домашний» босс был редкостью, и вполне возможно, таким они видели его в первый, и последний раз, как минимум до следующего моего прихода, если они его застанут, конечно. – Когда? – я повернулся к нему, улыбаясь в ответ, но не спешил идти на встречу, все еще дожидаясь лифта, который не иначе как застрял. – После работы, – его губы причудливо изогнулись, в коварной ухмылке, а в моей голове мелькнула мысль, что он определенно безумец, и его стоит выгнать с этой работы потому, что ни черта он не работает. Но компания его, и гнать его некому. Это определенно плюс, – Побудешь со мной? – А почему бы и нет! – произношу с энтузиазмом, под проницательный звон прибывшего лифта, лучше поздно, чем никогда, но спасибо, уже не нужно.  Мы возвращаемся в его кабинет, плотно закрывая дверь, и глупо посмеиваемся, вспоминая лица помощниц, делая ставки на то, как скоро по компании пройдет слух, что их босс – гей. Я думаю, хватит двадцати минут, а вы?