Кукольная кровь всегда темнее

Время тянулось настолько медленно, что создавалось впечатление, будто всё вокруг погрузилось в тягучее желе. Ребята, собравшиеся подкрепиться перед первым походом в Расколотый замок, сейчас набивали животы нехитрыми угощениями. Дейла устало ковыряла кусок торта ложкой, лишь изредка поглядывая на Марка, который сейчас что-то обсуждал с Ярисом, правда, тот не особо внимательно его слушал, периодически отвлекаясь и будто погружаясь в некую прострацию. Ложка плотно застряла в десерте, напоминая черпак, торчащий из котла с зельем: одно неверное движение, и всё расплещется в стороны. Огнева уже начала думать, какое это могло бы быть зелье. Любовное? Может быть. Интересно, если долго всматриваться в лежащий волнами слой крема, появится лицо суженого или нет? — С тобой всё хорошо? — Маришка, пославшая к чертям все торты, сейчас лишь не спеша пила чай. — Конечно, — Дейла поморщила носик, как только до неё долетел аромат мяты: вспомнился день посвящения, когда девушка получила лишь вторую степень. Её чуть не вырвало от этого часового зелья, и госпожа Фиала пыталась исправить положение мятным чаем. Ужасный день. Почему-то стало стыдно. Навязывалось желание скрыться. Она уже начала было придумывать причину для того, чтобы вернуться обратно в Черновод, пусть даже разрешение отправиться в Змиулан вместе с ключниками далось ей с большим трудом. Нет. Она должна остаться. Чтобы поддержать Марка. Но нужна ли ему её поддержка? Девушка вновь посмотрела в его сторону: тот уже переключился на разговор с Нортом, видимо, повествуя о своих достижениях, ибо собеседник не мог скрыть своего восхищения, пусть иногда всё-таки рисковал и начинал пялиться на Маришку. Огнева только собралась вздохнуть, но вдох застрял в груди камнем в тот момент, когда Ляхтич посмотрел в её сторону. Всё, что сейчас смогла сделать Дейла, так это глупо улыбнуться. Марк едва заметно подмигнул ей, после чего что-то шепнул Норту, и они дружно засмеялись. Девушка с каким-то облегчением выдохнула, не переставая лицом напоминать помятый кусок теста: уж больно трудно было сохранять бесстрастное его выражение в такие моменты, когда он смотрел на неё дольше, чем одну секунду. — Всё ещё на что-то надеешься? — голос Маришки выудил Огневу из водоворота мыслей. — Они же смеются, это очевидно. — Ты ведь надеешься, так почему мне нельзя? — Дейла нахмурилась, возвращаясь к куску торта. Это был уже не торт и даже не котёл с зельем, а некий сладкий портрет: кривые кремовые края - обрамление лица, тёмный бисквит, виднеющийся сквозь верхний слой сливок - растянувшийся в усмешке рот, кусочки клубники - кровавые слёзы. Вот тебе и суженый. — Надежда умирает последней, — Резникова как-то слишком сурово глянула на Норта, мол, хватит пялиться, — но быть уверенной в себе нужно всегда. — Ключница сделала последний глоток чая и осторожно опустила чашку на стол. Какое-то время она пыталась разглядеть среди макушек ту самую, курчавую, но безрезультатно. — Скажи ему о том, что чувствуешь. — Сказать? — Огнева вздрогнула, роняя на пол ложку. Звон прибора прозвучал как-то неестественно громко среди шума залы, будто девушка сейчас находилась в помещении одна и уронила на пол не ложку, а целый молоток. — И убедиться в том, что я зря надеюсь. — Она устало облокотилась на спинку стула, опуская взгляд и рассматривая края лежащей на коленях скатерти. — Тогда твоё сердце освободится, а ты найдёшь кого-нибудь получше, — Маришка, кажется, заранее знала исход этого сценария. — Присмотрись к Драгоциям, хотя не думаю, что твой отец одобрит, — она поправила золотистый локон. Дейла вдруг резко встала и опустила ладони на стол, заставляя посуду подпрыгнуть. — Почему же ты тогда до сих пор сохнешь по этому Фэшу? — выпалила она, глядя подруге в глаза. Шумов вокруг было предостаточно, только вот её обычно тихий голос сейчас прозвучал громче, чем звон посуды на столе. Даже мальчишки, сидящие неподалёку, теперь заинтересованно наблюдали за разгорячённой Огневой. — Почему твоё сердце не освободилось? — в глазах девушки сейчас плескалось отчаяние. Маришка почти минуту прожигала её взглядом, заменяя им слова, после чего тоже встала, поправила платье и грациозно пошла в сторону дверей, по дороге роняя на пол капли слёз, которые не сумели удержаться на длинных ресницах. Дейла обессиленно плюхнулась на стул, но не успела расслабиться: рядом возник Марк, причём так неожиданно, что девушка дёрнулась и чуть не уронила на него блюдце с десертом, едва успевая подхватить его руками. На несколько мгновений показалось, что кусочки ранее различимого шоколадного узора начали складываться в некие символы, Огнева даже успела заметить среди них отчётливую букву «R». Девчонки в школе как-то рассказывали о рунах, кажется, эта символизировала путь или путешествие, только при чём тут это? Голову снова заполнили приставучие мысли, но голос Марка развеял их. — Светское чаепитие с девичьими секретиками внезапно превратилось в обмен змеиным ядом? — Ляхтич проводил взглядом удаляющуюся фигуру Резниковой, возвращая его обратно лишь тогда, когда хлопнула дверь. — Из-за Драгоциев проблемы даже тогда, когда их рядом нет, — он поморщился, но постарался как можно более умело натянуть на себя улыбку, — краем уха услышал... Мне что-то должны сказать? — парень в ожидании посмотрел на Дейлу. Та вновь не удержалась и заглянула ему в глаза, надеясь увидеть в них хоть единый намёк на что-то большее, чем привычное равнодушие. Пусть сейчас вообще было не время, пусть эти глаза были похожи на раскалённые угли, которые обжигали даже без какого-либо физического контакта, ей всё равно нравилось в них утопать, как в куче жжёного пепла. Моменты, когда он был так близко, случались нечасто, поэтому нужно было ловить их. А вблизи он ещё прекраснее. Так хотелось провести рукой по скулам, обогнуть подбородок, затем кончиком пальца коснуться ледяных губ и почувствовать, как кожа замерзает вместе с ними. Огнева тряхнула головой, отгоняя наваждение. Вот он - её шанс сказать всё. Но ведь упускать свой шанс - это так весело, не правда ли? Особенно в том случае, если ты делал это уже несколько раз. — Я просто... — голос девушки сейчас больше напоминал беспокойное чириканье птички, застывшей перед хищником. — Хотела сказать, что... — больше всего она боялась сейчас не отказа, а смеха. Почему? Ей почему-то всегда казалось, что он именно рассмеётся. Рассмеётся так, как ещё никогда не смеялся, и от этого смеха станет настолько дурно, что сердце провалится в пятки и останется там. А вокруг столько людей. И они засмеются вместе с ним. Они будут смеяться громко и раскатисто, настолько громко, что замок разрушится, и она останется одна среди этого смеха, негде будет спрятаться, негде укрыться маленькой птичке. — ... что я тебе нравлюсь? — закончил за неё Марк. Его лицо как-то перекосилось, словно он пришёл за чем-то интересным, а услышал то, что и так знал. Вероятно, так и было. Вот и ушло сердце в пятки. Оказывается, это выражение всё-таки имеет реальное значение: импульс скользкой змеёй пробежался по телу и застыл где-то в ногах, превращая их в два свинцовых куска. Невероятная тяжесть тянула вниз, под пол, хотелось провалиться сквозь него и очутиться где-нибудь в подземелье, чтобы никто никогда не узнал, что ты сейчас чувствуешь. Но кто-то узнал. Это больно. — Откуда... Ты знаешь? — еле выдавила Огнева, замечая, как начинает прогибаться под его пытливым взглядом, в котором вот-вот загорится яркая насмешка, превращая чёрные глаза в те самые пылающие угли.

When I pretend Когда я притворяюсь, Everything is what I want it to be Что моя жизнь удалась, I look exactly like what you had always Я похож на того, кем ты всегда Wanted to see Хотела меня видеть.

— Ты плохо меня знаешь, Огнева, — Ляхтич сузил глаза в щёлки, но тут же стал попроще в лице. — И это всё? Дейла снова вздрогнула. Это всё? Какие-то небрежно брошенные слова, будто её чувства ничего не значат. А они и не значат. Для него. Девушка продолжала смотреть на него, ощущая, как он постепенно становится выше неё. Он всегда был выше, только сейчас это ощущается особенно сильно. Это больно. И никакие каблуки не сделают её выше него. — Что ж... — Марк окинул её оценивающим взглядом. — Кажется, я зря теряю время, — парень поднялся, поправляя рубашку, — удачно посидеть, дорогая. — Одарив Дейлу напоследок кривой улыбкой, он медленно удалился.

I wanna be pushed aside Я хочу быть отвергнутым, So let me go Отпусти меня. Anywhere on my own Не знаю, куда подамся, главное – быть одному, ’Cause I can see Потому что теперь я осознал, The very worst part of you Что худшее в тебе – Is me Это я.

Может, когда-то дорогая и прозвучало бы приятно, но только не сейчас. Сердце поднялось обратно в грудь, но биться не собиралось. Вообще никак. Даже дыхание слышалось отчётливее, чем стук, которого, впрочем, и не было. Блюдце с тортом всё-таки сползло со стола и полетело вниз, разлетаясь на десяток блестящих осколков. Сладкий портрет вполне добродушного лица медленно превратился в недовольную гримасу, кусочки клубники вывалились из крема, наблюдая, как укатывается в дальний угол залы уже в сотый раз разбитое сердце.

***

И куда ведут все эти коридоры... А есть разница? Огнева чувствовала себя в этом замке куклой в старом домике, в котором через окна не видно ничего, кроме тьмы снаружи, в котором стены поглощают свободу, в котором каждый метр пола, стены или потолка дышит и следит за тобой сотней невидимых глаз, умело скрывающихся среди сплетений паутины. Иногда мерещились какие-то безликие фигуры, плавающие по коридорам, как лодки с дырявыми парусами; холодный ветер, струящийся по полу, сковывал ступни и пытался заставить остановиться, приклеивал к полу, такому же холодному. Подол платья уносил всё дальше и дальше, словно воздушный шар. Пусть даже из-за угла сейчас выскочит какой-нибудь Драгоций и спросит, куда она идёт, всё равно будет нечего ответить, она ведь и не знает, куда идёт, но хочется уйти как можно дальше. Коридоры спутываются, превращаясь в лабиринт, картины на стенах становятся преследователями, кажется, что десятки взглядов впиваются в спину и проникают под кожу, туда, где могли бы быть крылья. Но их нет. Ничего нет. Огнева резко замерла: послышался тихий скрип. Лишь пол под ногами. И когда он успел стать деревянным? Хотя в этой темноте ничего и не разберёшь, даже редкие свечи в канделябрах перестают быть свечами и превращаются в острые лезвия, пронизывающие затхлый воздух. Затхлый. В нос ударила волна сырости и гнили. Девушка сделала несколько мелких шажков, скользнула пяткой по ступеньке, не успевая схватиться за выступ в стене и теперь проходя по каменной лестнице собственным телом. После непродолжительного грохота щека коснулась шершавого пола. Тело заломило от резкой боли в копчике и спине. Теперь она ненавидела этот замок ещё сильнее. Кое-где на полу виднелся зеленоватый мох, сырые стены местами покрылись плесенью, очень явственно ощущался запах мертвечины, будто совсем недавно прямо здесь распотрошили на части тушу и после этого забыли хоть немного прибрать за собой. Дейла кое-как привстала, упираясь ладонями в пол, и тут же содрогнулась от новой волны боли, пробежавшей по телу, как скорый экспресс по кривым рельсам. Пряди волос лениво вылезли из растрепавшейся причёски и упали на влажные щёки, прилипая к ним. Сердце учащённо забилось, да вот как-то не вовремя, где же оно раньше было? Повалялось немного и решило вернуться к хозяину. Огнева подняла голову и теперь осмотрелась: она слышала рассказы о подземельях Змиулана, но о чём-то похожем ей не рассказывали. Это место больше напоминало камеру пыток, только большую и просторную, чтобы было, куда складывать трупы. Здесь не было каких-то орудий, лишь облупленная деревянная полка с ножами где-то рядом с одиноким круглым окошком, пропускающим внутрь лишь один луч света, беспокойно гуляющий между камнями пола. Дейла нашла в себе силы встать. Впервые за долгое время. Оглядываясь, она осторожно подошла к этой полке и осмотрела её внимательнее: ножи разных размеров висели аккуратно и симметрично друг другу, но одного не хватало - самого маленького, об этом говорила «тень» ножа, виднеющаяся на стенке полки. Огнева потянула руку ко второму такому же и поднесла к испачканному грязью лицу. От одного вида оружия внутри всё похолодело, но вместе с тем по телу разливалось непонятное тепло, и всё это смешивалось в кашу из ощущений, не давая нормально вдохнуть полной грудью ужасную вонь. Оружие ещё никогда прежде не выглядело так притягательно. Девушка коснулась пальцем острия ножа, тут же вскрикивая и чувствуя, как сквозь кожу начинает просачиваться свежая кровь. Для холодных пальцев она была тёплым покрывалом, способным согреть, и алая струйка постепенно опускалась к ладони. Бродящий луч света упал на край пальца, показывая узкую ранку. Дейла заворожено наблюдала за всем этим, а ведь её брат бы уже давно грохнулся в обморок прямо посреди подземелья. В глубине помещения послышался тихий всхлип, но звучал он настолько растянуто, что казалось, будто это эхо со дна колодца. Огнева на мгновение замерла. Только кровь продолжала опускаться вниз. Девушка медленно пошла на звук, который повторялся и повторялся, как заевшая пластинка в старом граммофоне. Тьма окутала худую фигурку, заставляя её превратиться в мрачную дымку, скользящую между стен. Надежды на одиночество растаяли даже быстрее, чем надежды на взаимность. — Маришка? — Огнева похлопала глазами, но из-за слипшихся ресниц это вышло с трудом. Разглядеть подругу не составило труда, ведь прямо над ней было ещё одно круглое окошко, роняющее свет прямо на золотистую макушку. Резникова сидела на полу, поджав ноги. Рядом с ней лежал тот самый недостающий нож, копия которого сейчас находилась в руке Дейлы. — Вот видишь, до чего доводят парни. Сидим в каком-то грязном подземелье и пачкаем дорогую одежду, — та горько усмехнулась, — ищешь меня или сбежала от Марка? — в её голосе ощущалась звенящая пустота. Даже больше, чем обычно. — Урод. — Огнева опустилась на пол рядом с ней. Как бы сейчас ни звучало это слово, ей было стыдно называть его так. Всё ещё стыдно. — Значит, всё-таки Марк... Прости, — вдруг произнесла ключница. — Я знала, но не говорила. Мне почему-то нравилось смотреть, как ты убиваешься из-за него, — снова усмехнулась. — Ты бы не вынесла, если бы я была счастлива. — Уверенно заявила Дейла. Почему-то она была даже благодарна подруге. Может, за то, что дала насладиться чувством любви. — Да. Потому что ты моя подруга. Мы обе должны быть несчастны, иначе дружбы не выйдет. — Маришка тяжело вздохнула. — Всё так надоело. Огнева молча согласилась. Ей нечего было сказать. Даже если и были бы слова, они бы всё равно застряли в горле плотным комком, который нельзя ни проглотить ни выплюнуть. Гробовая и такая желанная тишина отчего-то начала ужасно давить на грудь, словно тысяча игл вонзилась в плоть и осталась там, постепенно погружаясь глубже. Сырость казалась такой привычной, что даже больше не хотелось зажимать нос. Всё так, как и хотелось, но теперь этого не хочется. Это больно. — Что он тебе сказал? — голос Маришки острым лезвием пронзил тишину. — Да так, — Дейла опустила взгляд и теперь рассматривала щели между камнями пола. В голове сразу всплыли слова Марка, говорящие о том, что ему абсолютно плевать. Пусть даже она приползёт к нему на коленях в таком виде, пусть даже упадёт в ноги, пусть даже будет тешить его самомнение. Ничего не изменится. Это больно. На мгновение возникло желание оказаться у него за спиной и вонзить этот нож в спину, разрезая дорогой костюм, но это желание тут же растворилось в густой дымке, уступая место проклятому восхищению. Да сколько можно. — Да сколько можно. — Послышалось одновременно из обеих пар замёрзших губ. Несколько следующих секунд длились дольше, чем вечность. По ногам побежали мурашки. Нужно срочно согреться. Огнева вспомнила про рану на пальце и коснулась им щеки подруги, чувствуя, как та вздрагивает. Маришка повернула голову в её сторону и теперь смотрела в глаза. Это мгновение, когда взгляды переплетаются, как извилистые и прочные нити, они цепляются друг за друга, как за единственное спасение, которое ни в коем случае нельзя упустить. Во взгляде читается всё: желание прекратить этот кошмар, исчезнуть навсегда, забыть обо всём, наконец освободить сердце, ведь оно бьётся слишком невыносимо. Казалось, ещё немного, и губы превратятся в куски льда, в которых застряли когда-то малиновые осколки ягод. Мгновение, и они соединяются. Теперь это просто ягоды, истекающие соком. Спасение не упущено. Нет любви, нет ненависти, нет вообще ничего, только чужие губы, ставшие спасением. И не важно, чьи это губы, главное - они помогают избежать падения в пропасть. Можно ведь представить, что они принадлежат тому, кого ты любишь, но зачем это делать? И без того больно. Лёд на губах растаял, опускаясь вниз прозрачными каплями. Хотелось ловить их руками, но не получалось, даже воздуха не хватало, сердце падало и снова поднималось, не зная, где остаться, отчего тело дёргалось, будто его пытались тянуть вверх и вниз одновременно. Казалось, если сейчас отпустить губы, то всё пропадёт, вернётся прежний пейзаж, состоящий из седых одиноких деревьев, сожжённой травы и погасшего солнца. Поэтому не надо отпускать. Тогда не так больно. Огнева нащупала нож, оставленный на полу, и вложила его в руку Маришке своей рукой, трясущейся, как у столетней старухи. Та сразу же прорезала лезвием рукав платья, заставляя его опуститься на пол. Затем провела ножом по длине всей руки подруги, пуская новую длинную струю тёмной крови. Она была темнее, чем обычно. Но так красиво опускалась вниз, как тонкая карандашная линия, охватывающая каждый сантиметр бледной бумаги. По телу разливалось долгожданное тепло, хотелось ещё и ещё чувствовать его, плевать, что будет потом. Дейла трясущейся рукой порезала открытую руку подруги, только сейчас это была не ровная линия, а извилистая и кривая. — Прошу, спаси меня. — Эти слова разносились по подземелью и отталкивались от стен, разбиваясь и превращаясь в сотни голосов затерянных. Губы теперь были, как переспелая малина, они становились всё ярче с каждой секундой поцелуя, а струящаяся из них алая жидкость - сладкий сок. Лезвие ножа игриво скользит по шее Дейлы, балансируя на грани и еле сдерживаясь, чтобы не войти в неё по самую рукоять, заставляя кости хрустнуть. Кончик ножа цепляется за нежную кожу и выпускает кровь наружу: теперь девушка похожа на зебру с чередованием белых и красных полос. Скудные лучи света над ними превращают эту сцену в представление, светя, как прожектора, и заставляя думать, что кто-то наблюдает. Запах подземелья окончательно стал родным. Одежда - лишь прикрытие от остального мира, ей можно скрыть свою боль. Мысли уже не отличить, всё стекается в одну массу и давит на голову, лишь мутные картинки мелькают в закрытых очах, как лживые мантиссы, и никуда от них не деться, никуда не убежать. Огнева не оставалась в долгу и повторяла действия Резниковой, цепляясь остриём ножа за кожу ключницы, только у неё это выходило неаккуратно и криво. Рука дрогнула. Шея Маришки медленно алеет: теперь девушка похожа на розу. Она наконец расцвела. Но каждый цветок рано или поздно гибнет. Иногда слишком рано. Её губы медленно отдаляются от губ Огневой, возвращая боль. Чем они дальше, тем больнее. Наверное, ещё никто не вял с таким удовольствием, как она. Тело опустилось на каменный пол, как лёгкая пушинка, но Дейла не в силах её поймать. Рубиновые капли осторожно стекали вниз, как обычно это делают опадающие цветочные лепестки. На губах застыла едва заметная улыбка, а может, так казалось из-за игры света. Покрытые паутиной локоны были похожи на горы золотых сокровищ, за которыми так никто и не пришёл, уж слишком сложна оказалась карта. Дейла дёрнулась в сторону и схватилась за шею: ладонь вмиг окрасилась в красный цвет. Боль вернулась. Невыносимо. Она снова лишилась того, что было ей нужно. — Могу я чем-нибудь помочь? — совсем близко послышался грубый мужской голос. Впрочем, его хозяин не привык интересоваться чьим-то мнением. Через пару секунд рядом возник тёмный силуэт: его хоть как-то выделяла только рыжая шевелюра. Луч света упал на лезвие лежащего на полу ножа. Гость сразу загорелся, как сорока, и поднял оружие с пола. — Кто вы? — голос Дейлы вновь превратился в чириканье птички. Только теперь ей было страшно. — Тот, кто поможет тебе успокоиться, — оконный свет упал на искажённое безумной гримасой лицо, — надеюсь, твой папаша меня не накажет. — Шакл подошёл ближе и схватил Огневу за шею, поднимая с пола и заставляя встать. Девушка хотела бы закричать от боли, но голос куда-то пропал. Его рука так крепко сжимала шею, что казалось, будто из неё уже вытекла вся кровь. Дейла посмотрела ему в глаза и содрогнулась от ужаса: в них утопали десятки чужих жизней. Вот-вот утонет и её собственная. Внутри тела противно скользила ледяная змея, проползая между каждым органом и нарочито сильно задевая кожу острым, как лезвие, кончиком хвоста. Все силы вдруг куда-то пропали, вместо них дикое отчаяние, накрывающее полностью. Возникало желание превратиться в скользкую массу и просто вытечь из этих рук, просочиться сквозь половые щели и оказаться ещё ниже, хотя падать уже было некуда. В фисташковых глазах застыл немой крик: девушка словно пыталась позвать на помощь. Но никто не придёт. Он точно не придёт. Никогда. — Ты ведь хотела этого, малышка? — тот сжал шею ещё крепче. — С радостью исполню твоё маленькое желание. Попытка вырваться изначально была обречена на провал. Но она пыталась. Ещё и ещё. Снова и снова. Это настолько веселило убийцу, что он даже на мгновение забыл, зачем пришёл. Билась в этой клетке, пыталась найти дверцу, которой никогда и не было. Очередной крик. Только уже не немой. Самый громкий из всех, наполненный гремучей смесью боли, ненависти и неоправданных ожиданий. Ты подарила ему истинное наслаждение своим голосом, как Русалочка, только променяла голос на смерть. В руках Шакла даже простой нож превращался в самое страшное оружие. Это так больно - умирать не на его руках. Можно было бы заплакать, но слёзы сохли, как горячий песок в одинокой пустыне. Сквозь одежду очень явственно ощущались нежные прикосновения ножа, будто готовящегося к чему-то более серьёзному. Это ожидание лишь усиливало холод внутри тела. Уж лучше бы он зажёг спичку и просунул её сквозь раны на шее, тогда хотя бы стало бы теплее. Ну хоть чуточку. — Покричи ещё, давно я не слышал такого красивого голоса, — шея превратилась в смятый до безобразия кусок бумаги: она ощущалась так слабо, словно голова уже болталась отдельно от тела. Пусть дышать было невозможно, противная вонь продолжала проникать в нос. Голова закружилась, не было сил кричать. — Кричи, маленькая часовщица! Как же я вас всех ненавижу! — закричала. Но это кричала не она, а душа. Кричала растянуто, жутко. Острый нож пронзил всех бабочек, что без остановки порхали в животе уже долгое время. Он задевал их тонкие крылья, прикалывал к стенкам живота, как в альбом коллекционера насекомых. И они медленно погибали, растворяясь в оглушающем крике. Вы знаете, как это - бабочки в животе? Она знает. А вы знаете, как это - нож в животе? Она знает. И это была награда за крик. Губы вновь покрылись льдом. Только теперь внутри него были не осколки ягод, а крохотные ягодные косточки. Теперь они настоящие подруги.

***

Лохматая грязная крыса быстро неслась по коридорам замка, сжимая в зубах блестящую рубиновую серёжку. Каблук ботинка придавил хвост, пальцы ловко выхватили вещицу.

This isn’t what I wanted to be Я не хотел, чтобы всё вышло именно так. I never thought that what I said Я и не думал, что после моих слов Would have you running from me Тебе захочется убежать от меня Like this Как можно дальше.

Поздно думать.