Аффект

      Марк гнал коня так, будто его преследовал элитный отряд Ухарских орков. Несчастная скотина хрипела, пошатывалась, но пока не падала. Все его спутники безнадёжно отстали ещё три часа назад, он же не слышал ни доводов, ни приказов. Есть в этом мире кое-что и похуже изуверских гончих орочьих кланов. Эльфы. Да даже одного довольно, чтобы разрушить жизнь.       — Где он!? — от тяжёлых шагов подпрыгивали чашки на столе, зазвенели тонко зеркала.       — Господин посол занял восточные покои. Не извольте беспокоиться, хозяин — это лучшие комнаты в замке! — слуга, не переставая кланяться, пытался бежать рядом.       Зачем? Зачем он явился? Что за причина подвигла высокопоставленного эльфийского посла внезапно нагрянуть в его скромную обитель в столь диких краях. А ведь он только стал нормально жить. Избавился, наконец, от преследовавшего все три года одуряющего запаха и безумных снов, в которых вместо того, чтобы сжать тонкую шею до остекленения глаз, он целовал и молил о любви. Того самого ненавистного высокомерного мальчишку. Он даже кьяррову шёлковую рубашку уже полгода не доставал из тайника. Неужели посол как-то прознал и теперь потребует свою вещь обратно? Пожалуй, следует отрицать всё до конца.       Марк ворвался без стука в покои, отведённые гостю. Растрёпанный, взмыленный не меньше своего коня, забрызганный грязью, что мог вызвать этот ничтожный человечишка у благородных мужей кроме брезгливости. Только презрение. Но даже эти чувства, едва всколыхнув прекрасные лики, не смогли уменьшить их безупречности и притягательности.       Воин едва подавил желание извиниться и поклониться, а ведь это всего лишь слуги. Он и, правда, совсем позабыл, насколько чудовищна сила обаяния и красоты высших эльфов. Как небрежно ставил тот же Натаниэль на колени полководцев, правителей, целые народы. Одной лишь улыбкой, мановением изящных пальцев, едва слышным вздохом. А существа слабые духом — женщины, дети, животные — и вовсе блаженно устилали своими телами путь бессмертных.       — Где он!? — Марк рыкнул, взъерошившись под ледяными непроницаемыми взглядами, чувствуя, как колотит дрожь руки и вскипает кровь. Только так — диким зверем — у него есть мизерный шанс не поддаться наваждению, не стать очередной сломанной игрушкой в невыносимо желанных руках.       — Господин! — оруженосец Марка, оставшийся в этот раз в замке, со смущённой улыбкой склонился в поклоне. — Ваш гость захотел поприветствовать леди Анну.       Анну? Его невесту? С чего вдруг такая милость?       Марк кинулся по коридору. Грудь сковало предвестием беды. Самой настоящей. Страшной, неумолимой, словно весенняя буря в горах. Каждый шаг отзывался пульсирующей болью в висках. Глаза застилал пот и мрак. Последние футы Марк заставлял себя передвигать ноги. Он не хотел открывать эту дверь — не желал знать.       На полу раскиданы в беспорядке женские туфли, перчатки, чулки, юбки. Зелёный расшитый серебряными листьями жилет под цвет ослепительных глаз. Чёрного истанайского шёлка рубашка с глубоким вырезом, призванная оттенить белоснежность и хрупкость тела. Острая дага с простой непримечательной рукоятью — единственная неукрашенная вещь в его гардеробе.       Из спальни донеслись громкие несдержанные стоны. Женские. Марк решительно шагнул в комнату, уже зная, что он увидит. Не понимая, как теперь жить дальше.       Смоляные кудри и льняные локоны переплетались на белоснежных простынях едва ли не сильнее чем тонкие изящные тела. Её влажные бесстыжие губы приоткрывались в крике и стонах, румянец на бледных щеках кричал о добровольном согласии, закрытые глаза с подрагивающими полукружьями длинных ресниц — о наслаждении. Тонкие руки впивались в изящные мраморные плечи эльфа, длинные ноги подрагивали за его спиной.       Натаниэль резко вбивался напряжёнными бёдрами, упёршись руками в содрогающуюся перину. На звук шагов он вальяжно, не прерывая движений, обернулся. Чувственный рот слегка дрогнул, язык прошёлся по нижней губе, возвращая призывный блеск. В глазах лишь насмешка и лёгкий интерес.       — Присоединитесь? Ваша невеста ещё узка, — эльф, усмехнувшись, сделал приглашающий жест, девушка, испуганно вскрикнув, стремительно залилась краской и зажмурила глаза. Натаниэль резко вышел, кончив на её бледный поджавшийся живот. Встал во весь рост, красуясь безупречной наготой, заглянул выжидающе в безжизненные невидящие глаза:       — Поздравляем с предстоящим бракосочетанием!       Эльф не спеша оделся, не скрывая торжествующей улыбки и, верно, наслаждаясь безоговорочной победой. Девушка, укутавшись в простыню, рыдала в голос, не смея взглянуть в глаза жениха. А Марк стоял, не находя в себе сил даже вдохнуть, не то что разжать кулаки. Он знал, что за чувство терзало и разрывало. Ревность — жажда убийства.       Он едва сдерживался, чтобы не перерезать её грязное горло в сию же секунду. Не за то, что она отдала свою невинность другому. Не за то, что предала своего будущего мужа. Нет — всё это его не волновало. Лишь за то, что касалась губ и рук, недоступных ему. За то, что ей досталась ласка того, о ком он не смеет даже мечтать. А ведь он убивал и за меньшее. Звериный рёв вырвался из глубины, за ним потянулся меч из ножен. Сверкнула недосягаемой звездой восторженная улыбка Натаниэля.       Марк смачно выругался и, схватив за руку опешившего эльфа, потащил его за собой по коридорам и комнатам, оставив девушку горестно стенать в одиночестве. Затолкал Натаниэля в какой-то тёмный подвал — сразу не найдут. Прижал к холодной заплесневелой стене. Впился в дразнящие губы жадно и грубо, кусая зубами, проталкивая язык, сминая чужое дыхание, наполняя собственным кислородом.       Руки рвали рубашку вместе с пуговицами, как в несбыточных снах. Дрожащие пальцы едва касались гладкой кожи, ощупывая позвонки, рёбра, ключицы, сжимали до синяков плечи и шею, стискивали тонкие запястья до хруста. Ответные невесомые ласки сводили с ума, заставляя катиться по наклонной похоти всё быстрее. Эльф стонал в губы, ловил ртом его язык, вжимался в тело, будто срастаясь. Отзывался каждой клеткой, принимая всё без остатка и отдаваясь бездумно, естественно. Будто бы Марк и, правда, нужен ему.       И зачем он открыл вдруг свои невыносимые наполненные вековым одиночеством глаза. Марк утонул в этой бездонной трясине, мгновенно теряя рассудок и остатки собственной воли. В голове зашумело единственное подавляющее желание — беспрекословное подчинение хозяину.       — Не могу, — он пытался сопротивляться — засипел, затрясся, словно в ознобе, покрылся липким холодным потом, обмяк, привалившись сверху всем весом.       Натаниэль с ужасом смотрел, как в любимых глазах исчезает дикость, решительность, способность самостоятельно мыслить и действовать. Проклятое родовое наследство стремительно превращало гордого зверя в послушную марионетку, видимо, их чувства взаимны. Сейчас эльф отдал бы всю свою вечность за избавление от страшного дара.       — Не смотри! — дрожащая ладонь закрыла уставшие от сияния глаза, возвращая здравый смысл и контроль над телом. — А так? Неужели ты ничего не чувствуешь? — голос дрожал и срывался, в нём не было магии, лишь отчаяние и горькая боль — но разве эльфы страдают?       — Отчего же? Чувствую! — собственный голос Марк едва узнал, столько в нём было ехидства, победного злорадства, ненависти. — Жажду убить тебя! Задушить собственными руками! Сломать беззащитную шею!       Руки и, правда, сжались, ощущая нежность кожи, биение крови в сосудах, трепещущий воздух в трахее. Эльф не сопротивлялся, его руки бессильно опали, тело обмякло. Горячие капли скатились по холодным напряжённым пальцам воина, прожигая до самого мяса. Марк открыл глаза — изумруды напротив, омываемые слезами, гасли с каждым биением сердца, всё ещё чувственные блестящие губы беззвучно раскрывались — звали.       «Марк!»       Воин разжал сведённые судорогой пальцы, и тело эльфа медленно сползло по стене.       Как больно. Чертовски больно его отталкивать — отпускать. Но Натаниэль достоин настоящего чувства, а он, Марк, слишком жалок — не продержится и недели, чтобы не упасть на колени, сжав волю ошейником вожделения. Он не может позволить себе стать рабом. Лучше умереть. Или убить.       — Убирайся! И никогда больше не появляйся в моей жизни! Я всё равно женюсь на этой шлюхе! Понял?! — он кричал, задыхаясь, вглядываясь в расширенные дрожащие зрачки. Впитывая нарастающую в них обиду и ненависть. Впечатывая в память каждый изгиб губ, дрожание век, взмах ресниц. Ловя каждый выдох, хрип, стон.       — Господин! — испуганный мальчишка с факелом замер рядом с ними. Натаниэль с трудом перевёл взгляд на него: худой нескладный с короткими светлыми волосами и искренней тревогой в болотных глазах. Без капли почтения и восхищения к нему — высокородному.       Резкий смачный удар, рассекающий щеку в кровь. Мальчишка отлетел к стене без звука. Морщась, пытался встать сам, но был подхвачен заботливой рукой воина. Взгляд Марка на оруженосца показался эльфу таким нежным, что от обиды перехватило дыхание.       — Видимо, мы забрали не то, чем вы на самом деле дорожите! — самодовольная усмешка, небрежный жест, откидывающий безупречные волосы, и вот уже Натаниэль горделиво продвигается к выходу, освещая тёмный коридор собственным величием. Закусив до крови щеку, чтобы не взвыть от боли и тоски.

***

      Небольшой отряд отъехал уже довольно далеко от мрачного замка, но ощущение поражения не отпускало. Они проделали довольно длительный путь от родного леса, следуя прихоти господина, взбешённого новостью о предстоящей женитьбе некого мелкого людского барона. Всего несколько часов в бедных недостойных покоях и они отправились в обратный путь. Слишком быстро и даже постыдно. Их господин всё так же молчал. От его лучезарной улыбки сжимались в ужасе сердца даже самых преданных слуг и телохранителей, от мелодичного смеха замерзала кровь в венах, от лучистого взгляда падали летящие мимо птицы.       «Я утоплю его в крови. Тех, кто дорог ему!»       «Вырву сердце заживо. Пожру на его глазах!»       «Посажу на цепь возле ног. Заставлю желать себя больше жизни!»       — Меняем курс! — Натаниель резко остановил своего жеребца и повернулся к секретарю, — Сообщи главе кланов, что мы согласны поддержать разрыв союза с людьми!       Резко пришпорив нетерпеливо переминавшегося коня, он вырвался далеко вперёд. Ловля бабочек в шёлк простыней — любимая игра всех бессмертных. Проиграть в ней тупому животному невозможно априори. Желание оставить равным себе, получить в дар, а не взять — всего лишь аффект. Неконтролируемый. Кратковременный. Больше такой ошибки он не дозволит.