Приходи к нашему месту за холмом

Гарри обещал себе не сидеть у него под дверью, рассматривая такой привычный и вовсе не наедающий пейзаж: старые качельки во дворе (— Когда-нибудь мама поймет, что я уже взрослый, и снесет их. — Ты взрослый?), неаккуратно покрашенный заборчик (если поможешь мне закончить его до ужина, я успею показать тебе мое любимое место за холмом), гигантский вековой дуб, на котором неаккуратной рукой было выведено кривое сердечко с не менее кривой надписью внутри (чтобы даже наши праправнуки знали о моей любви к тебе). Гарри обещал себе не трогать заросшее мхом и выеденное древесными жуками i don't want this moment to ever end, казавшееся таким старым, но в то же время словно еще вчера они сидели под этим самым деревом и швырялись желудями, в то время как родители Найла наблюдали за этим на крыльце, недовольно качая головой (Гарри видел, как Маура улыбается краешком губ). Гарри обещал себе не искать глазами брошенный голубоглазым мальчиком школьный рюкзак. Но вот он здесь, и Маура больше не улыбается, больше не качает головой, а подавленным голосом который раз повторяет, что Найла дома нет, что он не выйдет, что не нужно стучаться сюда так часто, уходи, Гарри, не будь дураком. Но вот он здесь, и скрипучие качели недовольно шатаются на ветру, напоминая о том дне, когда Найл, пытаясь себе (или Гарри) что-то доказать, раскачался так сильно, что разбил не только одно из креплений, но и собственный нос. И запах нашатыря совсем не щиплет глаза, и в руках не похолодело от представляемого кусочка льда, который кудрявый когда-то раз за разом аккуратно прикладывал к расцарапанному лицу блондина. И Гарри совсем не скучает. Всего лишь еще один день, где было всё, кроме него. Гарри обещал себе не стоять так долго перед маленьким платяным шкафом, чей унылый облик разбавляли старые наклейки из жвачек и шоколадок еще старых времен. — Откуда у тебя столько картинок? — Моя мама уже много лет собирает эти наклейки. Твоему дурацкому шкафу давно пора обновиться. — Тебя не накажут? — Зато ты улыбнешься. Гарри обещал себе не трогать пожелтевшие изображения супергероев, расположенные в только им известном тайном порядке. Казалось, даже Человек Паук в правом верхнем углу выглядит сегодня устало и подавленно, а Флэш больше не хочет никуда бежать, желая, чтобы даже мир хотя бы на секунду перестал вертеться. Гарри обещал себе не вдыхать этот запах старого дерева. Но вот он здесь, и руки достают потрепанную гитару, и дрожащие пальцы пытаются наиграть старую мелодию, которую блондин постоянно напевал, пока зеленоглазый мальчик тщетно пытался сконцентрироваться на конспектах по химии. — I want you to know. — Нееет, Найл. — With everything i won't let this go. — Только не это. — These words are my heart and soul. — Я люблю тебя. Ту самую мелодию, которой Найл так упорно пытался научить шатена, сидя у него за спиной, накрывая его ладони своими и направляя пальцы на нужные струны. И руки совсем не ищут то знакомое тепло, и Гарри совсем не слышит тихое знакомое "все получится" где-то совсем близко. Гарри больше не нужно это. Он вполне может и сам держать себя за руку. Гарри обещал себе не сидеть в темной комнате над разбросанными фотографиями и вещами, вспоминая каждую минуту, что они когда-либо пережили. Гарри семь, а Найлу скоро девять, поэтому он упорно рисует что-то на красном цветном листочке, высунув кончик языка и нахмурив брови. Совсем не замечая подглядывающего из-за угла через пару дней именинника, чья улыбка, казалось, могла осветить весь мир. Гарри обещал себе не поджигать рисунок с двумя довольными рожицами и тщательно выведенным "с днем рождение, дружыще", обещал не смотреть, как что-то, когда-то значившее так много, превращается в пепел у него на глазах. Гарри семнадцать, а Найл украдкой вытирает подступившие к глазам слезы, потому что на выпускных плачут только влюбленные девчонки и мамы. Кудрявый получает свидетельство об окончании школы, но даже сейчас глаза его прикованы не к директору, не к бумаге, и даже не к школе, а к мелькающей светлой макушке в толпе. Гарри обещал себе не швырять рамку с бумагой, приносившей раньше только улыбки и приятную ностальгию, обещал не наслаждаться тем, как разбивается на кусочки хрупкое стекло, защищавшее диплом от повреждений извне. Гарри двадцать один, а Найл ругается с доктором, из чего кудрявый разбирает только "какое нахрен биполярное расстройство?", "это не его вина, что вы хреновый врач" и "пошло оно все нахуй". Гарри все еще двадцать один, когда они с Найлом начинают жить вместе, когда блондин объясняется в своих чувствах и зеленоглазый отвечает взаимностью, немного сбито и перескакивая с темы на тему. Гарри все так же двадцать один, когда спать хочется все меньше, плакать — все больше, и все идет наперекосяк. Гарри обещал себе не открывать фотоленту. Но вот он здесь, и телефон с открытым альбомом их общих фотографий летит в окно, разбиваясь сам и заставляя стекло звонким дождем осыпаться на кровать, пол и обессилевшее тело, свернувшееся калачиком в самом центре комнаты. И Гарри совсем не больно, и Гарри даже не плачет, не сдерживая рыдания и бросая фразы, полные злости и отчаяния, в пустоту, но, определенно, предназначенные совсем не ей. И дрожащие руки совсем не сжимают маленькую баночку с таблетками в надежде, что хотя бы во сне они смогут увидеться снова, и там Найл скажет, что все это шутка, что завтра он придет домой, что он совершенно не собирался бросать Гарри одного. Гарри не любит его. Он и так прекрасно справляется. Гарри обещал себе не приходить сюда, потому что он все так же ненавидит его, потому что он не хочет его видеть, потому что он не хочет его слышать, потому что он не хочет чувствовать его тяжелое дыхание на своей шее, а пытливые кончики пальцев - на коже под майкой. Но вот он здесь, и вот он закрыл глаза, чувствуя, как вздыхает Найл, вытирая его слезы и пытаясь унять его дрожь. Но вот он здесь, не видит своего мальчика, но чувствует, как его губы нежно касаются его израненных рук, как мягкий голос нежно шепчет, что все будет хорошо. Но вот он здесь, и вот он наконец хочет спать, и вот пустая баночка выпадает из рук и с громким звуком отскакивает куда-то в темноту. Гарри закрывает глаза и опускается на землю, крепко сжимая в руке замусоленный до дыр клочок бумаги. Холодный гранит с до боли знакомым высеченным на нем лицом обжигает его щеку, но это ничего, ведь Найл рядом, ведь Найл согреет, ведь он обещал. "я знаю, что ты терпеливо ждешь меня с работы, переставляя вещи с места на место трясущимися руками. я знаю, что ты убираешь в доме, когда нервничаешь, потому что зажигалку, которую я оставил вчера вечером на прикроватном столике, сегодня утром было уже не найти. я знаю, что ты подолгу стоишь у окна и резко прячешься, завидев мою приближающуюся фигуру, думая, что я не замечаю. я знаю, как трясутся твои руки, когда ты особенно сильно о чем то переживаешь. я знаю, что сейчас они возможно трясутся тоже. я знаю, что из нас двоих не я должен был уйти. из нас двоих не мне нужна была помощь. не мои глаза наполнялись слезами, когда из когда что-то шло не по плану (будь то сорвавшийся 16й день рождения или же обычная выпавшая из рук ложка). не мои дрожащие руки нуждались в утешении (в других, уверенных и нежных). но я не знаю, что мне дальше делать со своей жизнью. мне жаль, что я сдался в то время, как должен был чинить тебя. но иногда всё происходит не так, как мы хотим. старый холодильник под конец чихает и останавливается, любимые джинсы рвутся, а люди, что обещали быть рядом и помогать, когда что-то пойдет не так, ломаются сами. я не хочу, чтобы ты искал меня, я не хочу, чтобы ты выяснял, что случилось. знаю, что ты каждый день ждешь меня дома, но сегодня, гарри, ложись до рассвета, ложись один. я люблю тебя, мой милый мальчик, и если однажды тебе станет особенно грустно, просто приди к нашему месту за холмом, и я обязательно буду там, как бы далеко ни находился. всегда твой найл хх"