Hands

Прикосновения рук отпечатываются воспоминаниями. В солнцезащитном креме, наспех намазанном на её спину Хлоей. В дружеских – Макс, ты, блин, так жестока – скитаниям по улице, когда Уоррен придерживает её, а она Уоррена. В рисунках, переданных руками Кейт ей, и случайных столкновениях с Викторией в большой толпе. Это всё – несоизмеримая память, то, что слишком явно проглядывается через призму её видения. Дополнение к лицам, знание, что, скорее всего, они будут после делать. Но лица – куда важнее. Она смотрит с привычным неудивлением в глаза Нейтану, когда он тянется пальцами к её шее. – Ты собрался меня душить? – говорит Макс, зажатая им в угол. – В этой огромной вечеринке у тебя ничего не выйдет. – Нет, – отвечает он с нездоровым блеском в полуприкрытых, устало опущенных на неё глазах. Тогда что, застревает в её ушах вопрос, потому что с Макс до этого подобного ещё не было. Точно размеренный план, где она досконально знает, что случится и что произойдёт – мотать время сейчас слишком сложно и так рискованно, потому что не знаешь, когда ты вдруг упадёшь – это сейчас надёжнее всего. Как вопрос: колола ли ты иголкой пальцы, когда в школе вас всех заставляли вышивать, словно предпосылка к совсем иному. Кололась ли ты иглой? – Ты с ума сошёл, Прескотт, – говорит ему Макс. – Ты пьяный. И, по-моему, это глупо сочетать выпивку и антидепрессанты. – Ты права, – говорит он, не отдаляясь. – Сошёл. Конец света сейчас так близко, сглатывает она нервно. Стоит напротив, трогая пальцами бьющиеся в такт громыхающей вокруг музыке артерии. Совсем не такой – взрыв, бадабум, потоп, может – какой она ожидала. Весь мир, смотрит он на неё с сожалением, сплошное разочарование. Он её понимает. Нейтан шепчет сухими губами: – Угадаешь, по чьей вине? – и ощущение этой томительной и пугающей близости застилает разум. Нейтан всегда срывается на неё и направляется в сторону Макс быстрыми шагами. С пистолетом – целится издалека, без – вцепляется в её шею. Его руки помнятся ей такими, дополняющими задетое лицо, пахнущими опасностью и оружием, страхом и таблетками. Как им ещё пахнуть? И Нейтан отвечает: вот как. И Нейтан проводит по шее вверх, подцепляя пальцами волосы и заходя за ухо. И всё в этой мерцающей темноте, где все собрались отпраздновать её личный апокалипсис, сводит с ума, приносит эпилепсию, разворачивает внутренности, как обёртку, изнутри. От басов из колонок Макс трясёт, и все органы в ней вибрируют, заставляя чувствовать себя невесомой. Нейтан шепчет ей, смотря своими уставшими, раздосадованными глазами, где смешалось во что-то пиво, шампанское и чуть-чуть вина: – Ты виновата. Ты так виновата, Колфилд, – хмурит он брови, медленно приближаясь. – Извини, – отвечает, смотря в его лицо, где столько эмоций видит она впервые. – Твои извинения, – ничего не дадут, бессмысленны, не нужны. Так много вариантов, Нейтан, а ты не выберешь ни один. – И что мне с этим делать? Я не знаю, смотрит ему в глазах Макс, скованная вибрацией изнутри и расслабленная. Это бесит и раздражает; ты должна была ему помочь! А ты, Макс, совсем ему сейчас не помогаешь. Лишь путаешь, заставляя верить в невозможное. Не бывает так, повторяет Нейтан, бегая глазами в её чертах, и пытается сжать лицо сильнее и оправдать её глупые вычисления – да, пускай, ему так хочется её задушить – чтобы грубая кожа лопнула под напором, и глаза закатились вверх, и это произошло быстрее, чем грань невозврата будет пересечена. Пальцы не слушают. Она была права. Лекарства и алкоголь, надо было выбирать, на чём сидеть, Прескотт. – Если я помогу, – предлагает Макс, но он качает головой, достаточно к ней близко. – Не поможешь, здесь тебе не помочь. И этого хватает, чтобы она распробовала и пиво, и шампанское, и винуо.