Утро бога

Как от вина не седеют волосы, так и от этого рассказа не будет вреда.

      Оловянно-серое низкое небо, полощет длинная трава.       Она оказывается нежной: приняла меня как кормилица. Я почти утонула в ней. Думаю, что скоро умру – стрела в правом боку. Впрочем, отец предупреждал: в этой степи для нас нет жизни, её невозможно преодолеть.       У меня почти не осталось сил. Не слышала топота запаленных лошадей, скорых шагов. Внезапно очень близко над собой различила лицо. Светлые глаза – конечно, сейчас помутившимся сознанием мне не определить их точно – цвет колеблется, будто дрожит под ветром длинная травяная шерсть зверя-степи: голубые волоски, зелёные, аспидно-серые. Смуглая кожа, обветренная и заскорузлая, длинные волосы, заплетённые в тугую косу. Неровные тонкие губы, асимметричное лицо. Ты склонился надо мной так низко, что я вижу забитые дорожной пылью поры на впалых щеках, угловатые непонятные мне буквы, вытатуированные на веках, слышу сиплый отзвук твоего неровного дыхания, методичный стук костяных пряжек серой одежды. Я умираю, не трогай меня, твои дозорные не зря едят свой хлеб – чёрт, во имя своего Тангри-хана, не трогай меня, проклятый чужак..! Однако через мгновение я прислонена к вонючей распотелой груди твоего соплеменника, его лошадь входит в галоп, ветряной вой оглушает - степь от земли до неба.       Я так и не услышала твоего имени: его не произнесли ни разу, но слепец, который всё время сидел за моей кроватью, написал твои буквы на куске чистого полотна. Шероховатое трение закруглённой чернильной палочки о материю – Рихард, это имя истолковывается как название четырёх состояний духа у твоего народа. Буквы запретной азбуки, вы верите, что прочитавший эти письмена, умрет. Ты носишь на веках свое имя – ты защищён и неуязвим. Потому здесь слепцы и зажмурившиеся прислужники, и, наверное, я должна извиниться, что посмотрела на тебя и не испустила дух.       Девушки, пытающиеся лечить меня, говорили, что у тебя шесть лиц. Каждое утро ты ставишь перед собой зеркало и садишься рисовать – и всегда новый раб позирует тебе. Каждое утро ты превращаешь своё лицо в ранее невиданное. Никто из них никогда не видел тебя, но поговаривали, что ты некрасив – однако научился придавать своему подвижному мозаичному лицу такое выражение и настолько владеть его чертами, что выжившие враги кричали о твоей красоте. Это суррогатное великолепие требовало от тебя таких сил и стараний, что, как только ты оставался один, прелесть твоя рассыпалась как песок.       Ты приходил справиться о здоровье гостьи каждый вечер, трогал шершавой рукой мой лоб, ждал, что дыра в боку исчезнет благодаря богине Умай – но этому не бывать: у меня пара дней, лихорадка с каждым часом разгоняет сердце до предельных границ. Я хотела бы максимально впитать тебя, пока вижу.       Ты рвёшь на куски степной ветер – как бурый хлеб – и питаешься им, ты никогда не можешь умереть, по крайней мере так говорит предание. Я думаю, что ты появляешься в разных временах, незначительно меняя облик – и по привычке ежедневно рисуешь себе понравившиеся лица. Я решилась тогда спросить: к чему столько сложной игры? Ты долго гладил пальцами колючее оперение своей перчатки, а потом ответил глазами, что каждый раз пытаешься родиться заново, но только так, чтобы получилось лучше. По-моему, правда, что ваши письмена убивают. Или это сепсис, бог его знает. Мой Бог вообще ничего не знает о твоей ржавосерой травяной стране. Не прекращай попыток. Не вышло в 750м, попробуй в 1967м. Или – в 2067м. лучшее в этой жизни я испытал во сне: летал без страха дышал под водой разговаривал с мёртвыми любил тебя не таясь сон мой, счастье моё. (с)