На шаг впереди

Маленький Серёжа Светлаков сидел за столом на кухне и болтал ногами. — Маам, а почему этот мальчик, живущий по соседству, не хочет со мной дружить? Мама Серёжи, молодая и симпатичная женщина, отошла от плиты и, поставив перед сыном тарелку с кашей, села напротив: — Этого мальчика зовут Ваня Ургант. У него бабушка — народная артистка, очень знаменитая женщина, снялась в стольких моих любимых фильмах.. Ешь кашу. Я не думаю, что он не хочет с тобой дружить, быть такого не может. Просто подойди и познакомься, скажи „Ваня, давай играть вместе“. Думаю, он согласиться. Мальчик быстро съел кашу и деловито ответил: - Мы могли бы поиграть в мои новые машины. Когда он говорил слово „машины“, он произносил его так смешно и серьезно (машыыыны) что его мама рассмеялась: — Ну вот и правильно! Мальчик Ваня жил по соседству, их участки с Серёжей были разделены лишь забором в сетку. Серёжа дождался пока Ваня выйдет из дома и крикнул: — Ва-аниа-а! Тот насторожился, нашёл источник шума глазами и нерешительно подошёл к нему. Ваня был очень опрятно одет: новенькие штанишки, чёрная футболка с красными полосками. Беленькие ботиночки выглядели так, будто бы он надел их впервые. Серёже невольно залюбовался ботинками. — Ты звал меня? — сощурился на солнце Ваня. — Давай играть вместе. В мои машины. — выпалил Серёжа, немного картавив. — Не хочется. - ответил Ваня.- Я сейчас пойду с бабушкой в магазин за печеньем, это рядом. У мальчика были короткие растрепанные чёрные волосы, довольно испытывающий и вызывающий взгляд карих глаз. Серёжа переступил с ноги на ногу — под взглядом этого мальчика он почувствовал себя неловко. — А с вами можно? — прокричал через забор он. — Думаю, нет! — ответил Ваня, оборачиваясь на свой дом. — Мне пора. — Меня зовут Серёжа! — крикнул ему вслед белокурый мальчик. — А меня Гриша! — услышал он негромкий ответ уходящего соседа. — Захочешь поиграть в машинки — приходи! — сделал последнюю попытку маленький Светлаков. — Ладно! — пообещал Ваня, представившийся Гришей.

***

Но ты не пришёл. Я прождал тебя весь день тогда. И на следующий тоже. Наверно, именно в тот момент я впервые начал так преданно ждать тебя, как иногда мне приходилось делать это после. Знаешь, с тех пор ты совсем не изменился. Тот же испытывающий взгляд, который током бил меня в самое сердце, заставляя срываться и лететь туда, куда ты скажешь, ждать тебя там, где тебе удобно. Как в детстве.

***

Серёжа сжал губы полоской, провожая взглядом Ваню. Потом он потрогал свои длинные белесые волосы: они были жёсткие и пахли какой-то травой, с запахом которой у Светлаковых был шампунь. Сам мальчик был в коротких бордовых шортах, в черных потрепанных сандалиях и в темно-желтой, цвета горчицы, футболке. Кожа у него была совсем белая, не такая как у Вани, белёсые ресницы, из-за цвета не очень заметные на лице, зато очень пронзительный взгляд голубых глаз, которым он одарил уходящего Ваню. Через пару дней наблюдения за новым соседом Сережа понял, что Ваня всегда находится в обществе взрослых, друзей одного с ним возраста у него нет; у Ургантов часто бывали гости, но вместо игрушек они дарили маленькому Ванюшке в основном книги. Они часто сидели за большим столом на улице, громко говорили и часто чокались бокалами, просили друг друга говорить тосты и заливисто смеялись. Маленькому Ване не было скучно среди них: он с интересом переводил взгляд на говорящего и сам иногда подавал голос. Серёжа обычно наблюдал за этим из-за пышных кустов чёрной смородины, растущей у забора, пока однажды он не потерял Ваню из виду… — Ты меня ищешь? — вдруг раздался голос откуда-то сбоку. Серёжа быстро поднялся с корточек и посмотрел туда, откуда доносился голос. Там стоял Ваня, с гневом смотрящим на него: — Ты следишь за нами? — Нет… Я просто наклонился за ягодой.. - пробормотал Серёжа. — Может быть ты хочешь к нам за стол? — с подозрением поинтересовался маленький Ургант. — Ну.. можно. Надо только у мамы спросить. — И мне у своих, вдруг места нет...

***

Ты и сейчас так делаешь, Вань. Из вежливости предлагаешь, не думая о последствиях. Ты так же дергаешь носом и задумываешься, правильно ли поступил, так поспешно предложив что-то.

***

Серёжа принёс к соседскому столу коробку конфет, которые дала ему мама. Его усадили рядом с Ваней, однако тот вообще не обращал на него внимания, продолжая говорить со взрослыми и подливать себе лимонад. Серёжа почувствовал себя чужим среди взрослых незнакомых людей, которые так же не обращали на него внимания, как и Ваня. Под конец застолья Ваня бросил на него один взгляд, в котором читалось что-то типа „Хотел тут сидеть - посидел, доволен?“ и плохо скрываемое презрение. Серёжа аккуратно сполз со стула, поблагодарил всех за приглашение и отвесил Ване точно такой же взгляд, но при его ярких глазах это оказалось более уничижительно: Ваня на несколько секунд опешил, после чего посмотрел на взрослых — смотрят ли он на него — и, убедившись, что в данную секунду никого не интересует, показал Серёже язык. Тот тоже показал ему язык. Так они и попрощались тем вечером. И до конца лета больше не разговаривали. Тогда ребятам было всего по шесть с половиной лет. Следующим летом у Вани весь июнь гостил его полненький друг Саша — он был податлив, как пластилин, и делал всё, что предлагал Ваня, хоть и был на пару лет старше его самого. Однажды Саша заметил Серёжу, играющего недалеко от забора, и позвал его играть с ними. Последний с готовность поднялся и отряхнул колени от песка, но тут он услышал, как Ваня громко прошептал «Не хочу с ним играть», после чего оба мальчика молча ушли в большой ургантовской дом. Маленький Светлаков сначала очень рассердился, после чего убежал к себе домой и впервые за долгое время разрыдался. Это была прямо истерика: он проплакал пару часов, мама ничем не могла его успокоить, никак не могла оправдать поведение Вани и уж тем более реакцию Серёжи, она лишь беспомощно предлагала «Хочешь я пойду и поговорю с его родителями?», на что маленький Светлаков лишь рьяно качал головой. Его необъяснимо тянуло к этому Ване, хотелось играть с ним, показать свои игрушки, зайти к ним в гости, так же болтать за столом с его знакомыми. Он не понимал этого пока, но это была самая первая его влюблённость. Он хотел такие же тёмные волосы, как у Вани, такие же черные ресницы, он просил маму перекрасить его («Где я возьму тебе краску? Да и зачем, у тебя прекрасные волосы.»), ненавидел себя за эти светлые, почти белые локоны. Его ранило это непонятное отрицательное отношение маленького Урганта к себе, эти взгляды свысока, это презрение. Непонятое чувство въелось в сердце Серёже, и вот уже годам к 10 они стали врагами: кидались в друг друга шишками и мелкими камешками исподтишка, показывали друг другу языки, жаловались родителям (те уже не знали, что и делать), регулярно дрались (Ваня всегда выигрывал в драках, потому что Серёжа по понятным причинам ему поддавался). Вечером, перед сном, Серёжа разглядывал синяки и царапины, оставленные на своём теле Ваней, проводил по ним подушечками пальцев: это доставляло не только ноющую боль, но и какое-то странное удовольствие. Продолжелось противостояние только одно лето, потому что на следующее Ваня не приехал. Серёжа как раз хотел похвастаться перед ним своими новыми книжками, которые купил ему отец, но Ваня был на шаг впереди его, он насолил ему ещё сильнее — он просто не приехал. Серёжа наблюдал за соседнем участком, ждал его, но он так и не появился. Юный Светлаков очень расстроился и разозлился, всё лето он ходил сам не свой, ему чего-то не хватало, что-то не давало ему спокойствия, что-то тревожило его и на любой проезжающий мимо автомобиль он смотрел с надеждой— вдруг этот дурак Ваня приехал? Этот идиот Ваня Ургант… Когда мальчикам исполнилось по 12 лет, они, наконец-таки, снова встретились. Серёжа был довольно высокий, выше Вани почти на голову; у него были очень тонкие ноги и острые коленки: всё это подчёркивалось из-за того, что мальчик носил, в основном, шорты. У него были длинные русые волосы, которые немножко завивались, на бледном лице проступили веснушки.Ваня же стал более коренастым, подстригся, носил темные штаны и модные футболки, чаще всего в полоску. Впервые встретившись, они сначала друг друга не узнали, но быстро вспомнили прошлое (всего два лета прошло с их последней встречи), и вновь посмотрели друг на друга с неприязнью, хотя в душе были довольны: враг, этот противный мальчишка, снова был рядом. Снова начались камнепады и драки, только на этот раз родители сами растаскивали детей и запирали их дома, да только дети сбегали и дрались снова.

***

Да, Вань. Мы уже тогда чувствовали друг к другу что-то такое, чего мы не могли описать, в чём не могли признаться сами себе. Точнее, я что-то смутно осознавал, это пугало меня и заставляло сильнее ненавидеть тебя, а тебя просто тянуло ко мне, и ты тоже объяснял это ненавистью. Так было до тех пор, пока ты впервые не поцеловался…

***

Серёжа вышел из дома в новой белой рубашке, с надеждой, что Ваня обзаведутся ему, но Ваня, как обычно, был на шаг впереди него: — Я впервые поцеловался с девочкой! — заявил он через забор. — А ты когда-нибудь целовался? Серёжа растерялся, но отставать от соперника не хотел, поэтому ответил утвердительно. — Врёшь! — запальчиво заявил Ваня. — Докажи! — Как? — вызывающе спросил Серёжа. Ваня задумался. Он думал пару минут, после чего не так громко сказал: — Поцелуй меня, и я определю — целовался ты раньше, или нет. Серёже эта мысль показалась абсурдной: где это видано, чтобы мальчики... Но он согласился.

***

Уже тогда я не мог ни в чём отказать тебе, Вань, как и сейчас. Я помню, ты предложил встретиться у зарослей кустов черники у леса. Мы пришли и долго напряжённо смотрели друг на друга, пока ты не приказал мне. «Доказывай», — сказал ты. Я подошёл к тебе и неуклюже наклонился, намереваясь поцеловать тебя в щёку, но ты внезапно впился поцелуем мне прямо в губы, мы начали неумело целоваться у этих дурацких кустов. Мы стояли там очень долго, пытаясь вылить всю свою ненависть в этих поцелуях, не понимая, что вовсе не это чувство связывает нас. С тех пор все переменилось. Я стал смотреть на тебя с молчаливым терпением, выжидая, пока ты не прикусишь свои губы и не предложишь мне вновь встретиться у тех кустов. Ты целовал меня с какой-то властностью, ожесточением, а я просто хотел раствориться в тебе, урвать от тебя кусочек, ведь именно после нашего первого поцелуя я осознал, как ты был дорог мне все эти годы. Мы стали близкими друзьями, и никто даже не удивился, что мы раньше хотели друг друга убить, а теперь ни на час не расстаёмся и даже ко сну отдаляемся друг от друга с неохотой. При любом подходящем случае мы начинали целоваться — во всех уголках наших дач, за магазинами, куда нас вместе отправляли... В те годы мы пока не умели выразить наши чувства по-другому, но этого нам было достаточно. Расставаясь в августе, оба плакали. Плакали и клялись встретиться 1 июня следующего года вот на этом самом месте. Прости мне, что я вспоминаю те времена, просто это всё, что осталось мне. Воспоминания о тебе. Вспоминая, я переживаю это снова и снова, это единственный способ ускорить мне пульс сейчас. Тогда мы не стыдились этого… Однажды нас увидела одна их наших соседок: она искала свою кошку и дошла до леса. Мы даже не поняли, что произошло: в одно мгновение мы принадлежим друг другу, в другое она расталкивает нас с безумными глазами, крича, что нам должно быть стыдно, и что она все расскажет нашим родителям. К твоим родителям она не решилась пойти, ведь ты всегда был на шаг впереди: завёл себе знаменитых родаков, а к моей маме она пришла и настучала. К моему удивлению мама отреагировала спокойно, видимо, она уже давно подозревала нечто, но после того случая я неделю не мог смотреть ей в глаза. В какой-то мере нам обоим повезло, ведь если бы она рассказала всё не моей маме, а твоей, реакция была бы совсем другой, и мы оба это знаем. Благодаря моей маме наш секрет не пошёл дальше, об этом, из-за нашей неосторожности, знали всего два человека. Я помню то лето, когда нам исполнилось по 16. Тогда ты впервые взял меня, Вань. Я помню мы смотрели кино, увидели там недозволенные для нашего просмотра элементы любви, после чего ты сам предложил мне сделать это. Я помню наше волнение, стук сердца — моего и твоего — кисти рук, сбивчивое дыхание… Там, на этой лужайке, для нас это казалось чем-то запредельно серьезным, но что мы знали тогда? Лишь то, что хотим быть вместе. Уже тогда нам был тяжело, мы не догадывались, что вскоре эта тяжесть увеличится во сто крат. И мог ли тогда догадываться я, что эта тяжесть через несколько лет будет висеть на мне одном?

***

Университет. Улица. Молодой светловолосый человек ждёт чего-то у входа, облокотившись на столб. Внезапно входные двери распахиваются и оттуда вываливается толпа народу, от него отделяется черноволосый парень и идёт прямо к блондину. Они по-дружески обнимаются, их лица озаряют улыбки. О да, они хорошо научились играть в друзей. Но они прекрасно знали — они могут быть врагами, они могут быть любовниками, но друзьями они быть не могут. Они направляются к фонтану, около него садятся на скамейку. Молодой Светлаков предлагает: — Как насчёт кино? Сейчас идёт Пила 3. — Нет, на пилу не хочется. - отвечает Иван, щурясь на солнце. Светлаков молчит, он знает, чего от него ждёт любимый. В конце концов он выдавливает из себя: — Ну тогда на Сумерки? Брюнет морщится, но соглашается быстро: — Бабское кино, но если ты хочешь, то давай пойдём. Они поднимаются, на один момент Иван берет Светлого за руку, но тут же отпускает, и они идут рядом до ближайшего кинотеатра. Это была маленькая благодарность, потому что они оба знают, кто на самом деле хочет пойти на Сумерки. После кино они расходятся, но лишь для того, чтобы разными путями добраться до одного и того же места — отеля, где у них на очень долго забронирован номер.

***

Так проходили наши университетские годы. Мы виделись так же часто, как летом, и это было замечательно. Сейчас я делаю вывод, что наше чувство было очень глубоко: мы несли его с собой всю свою жизнь, ты, по независящем от тебя обстоятельствам, лишился его, но у меня оно всё ещё теплится в груди. Скажу тебе по секрету, я думаю покончить с этим в скором времени. Этот секрет ты надёжно сохранишь, в этом я уверен. Потом стало сложнее — ты пробовал себя в разных сферах работы, на этом настаивал твой отец; радио-ведущий, грузчик, бармен... Мы стали реже видеться, твой голос становился всё более усталым, но, к радости твоего отца, в нём стали появляться деловые и серьёзные нотки человека, который точно знает, чего он хочет. Тебя взяли на радио, там, благодаря своему чудесному голосу и своему чувствую юмора, ты начал приобретать популярность, твой отец всё чаще начал заговаривать с тобой о девушках. Ночью ты пересказывал это мне, мы вместе выбрали тебе девушку: так было надо. Ты очень быстро добился её. Ты всегда быстро добиваешься, когда тебе что-то надо. Так же быстро ты сделал ей предложение, желая поскорее покончить с этим. Я сильно переживал в те дни, скинул пять кило. Я хорошо помню, как ты сорвался с работы и приехал ко мне, когда я сказал тебе об этом по телефону. Все твои маленькие героические поступки я знаю наперечёт, и очень горжусь ими. Ты приехал и повёл меня в ресторан, где заставил меня съесть первое, второе, третье, десерт… Я много смеялся в тот вечер, ты смотрел на меня уже приобретенным серьезным взглядом. Я не знал, как тяжело тебе было: я, жена, отец, работа… Как бы я хотел извиниться за мои тогдашние упрёки, что ты уделяешь мне мало времени. Ты вертелся, выживал в те дни, выбирал: выбор вечно был в мою пользу, именно из-за этого ты так быстро развёлся со своей первой женой. Я переживал этот развод вместе с тобой. Тогда мы уехали на Мальдивы, вскоре после подписания документов о разводе. Поехали вместе, на одном самолёте, открыто, сидели рядом в креслах. Я тогда уже научился скрывать свою гордость, что со мной рядом находится такой хороший человек. А всё почему? Из-за того, что ты когда-то показал мне язык. Мы никогда не вспоминали детство, мы вообще никогда ничего не вспоминали. Прости, что нарушаю наш обычай, повторюсь — это всё, что мне осталось, я надеюсь, ты бы понял меня. Отдых на Мальдивах казался мне раем: мы купались, ели фрукты, занимались любовью сколько нам было угодно. Тогда ты рассказал мне, что пишешь песни. Я не удивился, услышав это. Ты играл мне их, ради меня ты нашёл и купил гитару, мы создали тебе хобби: покупать гитары за границей, это была своеобразная дань единственному отдыху на море, который мы провели вместе. Но после чего-то хорошего всегда наступает что-то плохое. В моём случае это что-то очень плохое: тебе предложили переехать в Москву, дали своё шоу. Помню, как ты плакал и говорил, что не сможешь улыбаться в камеру, зная, что я остался в Санкт-Петербурге, как ты будешь всеми фибрами души ненавидеть Москву. Я сразу же рванул за тобой при первом же предложении: КВН. Мы вместе покоряли Москву: ходили по её улицам, посещали музей, выставки. Это было до начала съёмок. Потом ты почти на пол года исчез из моей жизни: ночевал в студии, потому что надо было там быть на собраниях в семь, а из-за московских пробок ты не успевал. Пару раз я ночевал там с тобой, но утром ты выставлял меня за дверь, чтобы нас не застукали вместе. Это было не очень приятно, но я вошел в ситуацию, понимал, что по-другому невозможно. Тем более, что я просто не мог отказать тебе — ты звонил вечером и просил приехать, я приезжал. Это было само собой разумеется, не требовало описания, как плохо тебе одному в этой студии, как одиноко тебе без меня, я это понимал без слов, как всегда. Я был на съёмках первых 10 эпизодов, потому что ты не мог улыбаться без меня. Я был оператором, ты попросил меня, я стоял прямо у камеры и ты смотрел на меня, улыбался, сцеплял руки, говорил шутки… Я до сих пор не могу поверить, что ты стал моим. Ты, такой удивительный и весёлый, такой родной для меня сейчас. Что бы я делал без тебя, кем бы я был? Ты главный в наших отношениях, это я давно понял. Ты всё решаешь за нас двоих. Но господи, как я люблю твои звонки в любое время суток и назначения места встреч. Пару раз это было даже «Встретимся завтра в Питере у Спаса-на-Крови в семь вечера», я тут же бросался к компьютеру и заказывал ближайший по времени самолёт. Бывало, он вылетал прямо через час, тогда я хватал сумку, пихал в неё самое необходимое, наспех заказывал такси, и с бешено бьющимся сердцем ехал в аэропорт… Наградой за это всё мне был ты. В семь часов у Спаса-на-Крови. Ты стоял там в своих чёрных очках, в одной из моих любимых кепок, с фотоаппаратом на шее. Я подходил, мы обнимались, уходили гулять по родному Петербургу. Когда мы встречались на премьерах или вручениях, твой взгляд был совсем другой, но только я понимал, что ты волнуешься из-за церемоний и пытаешься играть в друзей; пожалуй, «друзья» — это наша лучшая с тобой роль за всю жизнь. Ты жал мне руку, сухо обнимал, тут же переводил взгляд; твой голос был серьёзным и взволнованным, ты всё время искал кого-то, шевелил губами, о чём-то думал. Потом улучал момент, наклонялся ко мне и говорил нечто вроде «После вручения, Невский, отель „Северное сияние“, комната 127, ключи тебе дадут на рецепции». И всё. И этим ты выдавал свое неравнодушие целиком. Я бледнел и кивал, сжимая кулаки. После этого ты обычно уходил и разговаривал с кем-то посторонним, но взгляд твой был отрешённым, ты становился собой только наедине со мной, только обнимая меня твой взгляд снова становился мягким, ласковым. Я ехал на Невский, находил отель, поднимался по лестнице, немного дрожащими руками отпирал дверь (вдруг тебя там нет?) … Я входил, ты быстро поднимался с кровати и крепко обнимал меня, будто мы не виделись целую вечность. А твоя удивленная и донельзя смущённая улыбка, если я наутро приносил тебе цветы? Конечно, ты не мог взять их с собой, в Москве ты их забирал и дарил девушкам, но в Петербурге мы просто оставляли их в номере. Я знал тебя лучше себя: когда ты голоден, когда огорчаешься, когда тебя надо рассмешить, а когда нельзя задавать никаких вопросов. Но я всё равно задавал, и ты терпеливо мне объяснял, что поссорился с коллегой, что проблемы на работе… Глядя сейчас на твою улыбку, которая явно предназначалась мне, наверное, в утешение, я упрекаю себя за то, что ты думал обо мне перед тем, как твое лицо застыло навсегда. Ты больше не расплывёшься в улыбке, не будешь заливисто смеяться, прикрывая рот рукой; не моргнешь, не закусишь губы, решая, в какой ресторан мы пойдём. Потом нам стукнуло по 30 лет. Ты забеспокоился о семье (точнее, твой отец) и рассказал мне об этом. Сын, дочка, все дела. Что я мог на это ответить? Мы решили жениться, только не на тех людях. Ты выбрал мне жену, я тебе. Это была как игра: кто быстрее пойдёт с ней на свидание, кто быстрее переспит. Ты, конечно же. Ты всегда был на шаг впереди меня. Твоя жена была беременна. Ты уделял ей больше внимания, чем мне. Я на этом настоял, потому что ты сам этого хотел. Мы назвали дочку в честь твоей бабушки — Нина… Она так похожа на тебя! Твои губы, твой нос… Я гулял с ней недавно и заметил: она точно так же морщит нос, как и ты. Это было до боли мило. Пока она была совсем маленькой, ты заметно изменился: уже не обнимал меня при встрече, если рядом был хоть один человек, всё чаще звонил и говорил «я не приду». Ты никогда не жаловался, наоборот — говорил, что тебе в руки привалило невиданное счастье, и что надо стараться, чтобы его удержать. Ты не оправдывался, не увиливал, просто «Я не приду, остаюсь на работе». Когда мы снимались в Ёлках, ты старался держаться поближе ко мне, нам одинаково сильно не хватало друг друга, просто я, как всегда, осознал это раньше. Нет, мы были рядом, но нам не хватало другого: мне не хватало твоей руки у меня на бедре, тебе — моих поцелуев в шею и ключицу. Первая часть ёлок, вторая, третья. Отношения были, но начали гаснуть оттого, что мы стали заботиться о чём-то, кроме нас самих. Семьи, работа. Ты вертелся, как мог, выкручивался, как умел, у тебя получалось плохо, но ты не прекращал попытки, я только сейчас понял это, когда лишился всего. В честь твоей первой детской лжи мне, мы решили назвать твой творческий псевдоним Гришей, нам обоим показалось это хорошей идеей. Я был на твоём первом концерте в парке Горького в Москве… И, честное слово, мне казалось, что я волнуюсь больше тебя. Мы заранее проговорили все, что ты скажешь до и после песни, попытались предсказать реакцию людей… И не ошиблись: ты им понравился. Ты почти всем нравился при жизни, а после случившегося так вообще. Твои песни, твои замечательные песни. Все до единой выдуманы нами. Гришина биография. Я помню, как мы сидели у карты России и решали из какого города он приедет в Москву, какая у него семья и какая история. Ты говорил, что тебе приятно хоть на время концертов пожить не своей жизнью, побыть другим человеком. Признаюсь, тогда меня задевало, что тебя не все устраивало в твоей настоящей жизни — я искал причину во мне, и оказался прав, но так поздно! Ты не просто хотел другой жизни, ты хотел жизни, которую смог бы, не скрываясь, провести со мной. Одна песня, которую ты написал мне. Мы договорились, что ты не будешь играть эту песню никому, кроме меня, но ты не смог сдержать обещания. На концерте в Москве ты исполнил ее, я немного огорчился, узнав об этом, но потом, посмотрев как ты её пел, не только простил тебя, но и был благодарен. «Пиротехника» самая эмоциональная твоя песня, потому что основана не на шутках двух болванов, а на настоящих эмоциях. Шучу, ты, конечно же, не болван. Это я болван. — Давай обращаться на «вы» и прощаться на выходе из темноты на улицу, на улицу… Давай на века, ведь любовь глубока, как река, над которой мосты целуются, целуются… Я раньше все грустные знал наизусть, ну и мне теперь рассказать их некому, их некому… Зачем это мне — оставаться и не понимать, что ты просто назад уехала? Уехала… Фильмы закончились классные, не растопить этот лед никак, мы просыпаемся разными, гаснет моя пиротехника… Но в одном ты был неправ — «там» не интереснее. Неужели ты и вправду думал, что где-то на всем свете мне может быть интересно без тебя, или ты просто насмехался надо мной? Эта песня так всем понравилась, что мы единогласно решили — ты будешь петь ее на премии MTV, а потом и на всех концертах. А остальные песни ты отдал мне, разрешил хранить их у себя и право исполнять их тоже. Ты посвятил их мне, подарил их мне, за это отдельное спасибо. Только мне они не нужны без тебя. Особенно сильно мне нравилось, когда ты рассказывал мне стихи и пел песни по телефону. Я как сейчас слышу твое тихое пение: — Мне жаль, что тебя не застал летний ливень в июльскую ночь на Балтийском заливе, не видела ты волшебства этих линий… И под конец: — Я звонил, чтобы просто услышать голос… Наша песня. Наша грустная лебединая песня. Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве. Ты пел её часто, я тихо напевал её целый день после этого. Вообще, ты пел ее маленькой Ниночке, и ближе неё в этот момент был лишь телефон, зажатый между плечом и ухом, на другом конце со мной, моими грустными глазами и печальной улыбкой. Чтож, моя история подходит к концу. Наша история. Позволь под конец будет сказать мне «Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки». И умереть. Скончаться на коленях перед твоей кроватью, не удивив, как тебя уносят, такого в кои-то веке спокойного, улыбающегося для меня. Можно? Нет, хитрец, под конец нашей истории я скажу другие слова. Потом ты предлагаешь мне уехать в Петербург на неделю — там будет сниматься твоя нашумевшая передача. Я соглашаюсь. Я никогда не мог отказать тебе. Мы едем, я — на неделю раньше. Мы встретились на наших дачах. У того самого забора. Моя идея. Но мы настолько устали от переездов, что уже не пошли к черничному кусту, не пошли к магазину… Мы просто завалились к тебе смотреть телевизор. Слишком устали. Но на следующий день ты ожил. Наверное, что-то решил, не советуясь со мной, возможно( ты знал, что покинешь меня в скором времени. Чувствовал, не знаю. В любом случае — ты ожил, брал меня за руку, дарил цветы, мы катались ночью на катере по Неве, клали руки в пасти к сфинксам и загадывали желания… Как я сейчас хочу знать, что ты загадал! Возможно, светлого будущего нам обоим, может, счастья мне, может, процветания своей передаче, а может — просто чтобы вышло солнце… В те дни ты сиял — твои чёрные короткие футболки, тёмные очки, модные кепки… Ты был мужчиной моей мечты, как и всегда, я был горд, что именно меня ты выбрал. Ты снова начал обнимать меня при людях; я знаю, это не показатель, но мне всё равно было приятно. Одним вечером ты сказал, что давно не видел меня таким счастливым. Я запомнил это очень хорошо, потому что это был наш последний вечер вместе. Мы занимались любовью, когда я проснулся утром, то обнаружил твою записку рядом с моей подушкой. Ты писал, что уехал на работу, что ты меня целуешь и что мы очень скоро увидимся, потому что ты забронировал нам столик в моём любимом ресторане. Я провёл этот день в ожидании чего-то очень приятного, вечером пришёл к назначенному сроку в ресторан, сел за наш столик. Ты не пришёл. Я ждал тебя пол часа, потом стал звонить. Ты не отвечал, я понял, что случилось что-то экстраординарное, потому что ты отвечал на мои звонки даже во время съёмок, даже во время корпоративов — звонит Серёжа, и пусть весь мир подождёт. Но теперь… Ты когда-то читал мне своё любимое стихотворение Асадова, я сразу всё понял. «Если град зашумит дождем..» Я вышел из ресторана и увидел скорую. Было понятно, что она там ради тебя. Я побежал туда, но она уже поехала прочь. Собравшиеся люди смотрели на пятна крови на асфальте. Позже рассказывали, что когда автомобиль тебя сбил, ты всё равно пытался идти к нашему месту назначения, ты полз, пока насильно не усадили в скорую. Я не застал тебя живым. «Если грохнет шрапнелью гром, всё равно я приду на свиданье, будь хоть сто непогод кругом…» Я вижу тебя сейчас. В том, что я вижу, трудно узнать тебя, слишком исковеркала тебя твоя судьба, но одно она оставила для меня: твои губы, сложившиеся в улыбке и всю мою жизнь, которая является одним большим напоминанием о тебе. «Ну, а если пропал мой след, и пришёл без меня рассвет, я прошу: не сердись! Знай, что меня уже нет.» И вот мои самые последние слова: я думаю, ты понимал, почему в глубине души мы были так несчастны. Наши жизни никогда не скрестились бы, мы сами того пожелали: обросли разными семьями, мебелью… Ты решил покончить с этим, под конец сделав меня счастливым на пару дней. Вот почему ты улыбался. Потому что всё было кончено для тебя. Ты сделал умный ход. Ты ушёл, ушел раньше меня. Потому что ты всегда на один шаг впереди меня. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки. Прости, я всё–таки сломался, но не вини меня. Нет, ладно, не такими будут мои последние слова. Лучше так: скоро увидимся.