Мертвецы

Когда МакТавиш впервые увидел того русского лоялиста, которого Прайс широким жестом приписал к их отряду, он похолодел от ужаса. На бравого капитана смотрел мертвец. Восставший из пепла призрак. Подскочивший пульс мгновенно заставил мужчину скривиться от колкой боли и аккуратно прижать ладонь к груди, и он понадеялся, что никто не заметил его странной реакции. Но, конечно же, он ответил на крепкое рукопожатие, и у него даже не дрожали пальцы. Из-под рукава белой рубашки выглядывал уголок татуировки. МакТавиш заставил себя думать об этом, о невидимом рисунке, который разделял его Саймона и настоящего Юрия. «Они не видели лица Гоуста», — напомнил он себе, стараясь не смотреть лишний раз на русского. В груди шипастая ветвь боли расцветала не только из-за раны. Господи, у него даже глаза такие же голубые.

***

Юрий смотрел на него устало и обветрено, но всегда внимательно. Он слушал сбивчивый пьяный шепот Соупа, не прерывая. Он не разбил капитану морду за прозвучавшее предложение, как втайне надеялся МакТавиш. Он без пререканий отставил стакан, поднялся с дивана, выключил в комнате свет и задернул шторы, и Джон набросился на него, оголодавший, безумный, нежный. Юрий покорно подставлял шею и плечи, покорно стискивал коленями бока, покорно не давал лишнему звуку сорваться с губ. Он терпел неминуемую боль и чужое имя, царапающее слух и разбивающее неровную скрипучую тишину. Он оставил обессилившего и почти что счастливого МакТавиша наедине с его фантазией и неслышно ушел к себе. Утром он кутал искусанное горло в высоком вороте и хмуро, отчетливо русски усмехался, а Соуп не знал, чем заполнить неожиданный вакуум в желудке.

***

Чем дольше МакТавиш общался с Юрием, тем меньше он видел в нем Саймона. Чем дольше Юрий общался с МакТавишем, тем слабее становилась их общая агония. Иногда русский, занимаясь рутинными для бойца вещами, застывал в глубоких раздумьях. Автоматически крутя в пальцах патрон, которыми набивал магазин, или комкая замаслившуюся тряпку, он пусто смотрел на противоположную стену и хмурился, прокручивая что-то в голове и едва шевеля губами. Юрия мучали кошмары. Он не мог заснуть без пистолета под рукой. Пару раз, случайно задремав в объятьях Соупа, он просыпался, дикий и ни черта не соображающий, и едва не спихивал Джона на пол. Потом, успокоившись, садился, долго тер лицо и неохотно извинялся. МакТавиш кивал, смотрел на его силуэт, как углем нарисованный в лунном свете, и думал, как объяснить, что он понимает?

***

Вскоре МакТавиш смог смотреть на русского без внутреннего содрогания. Тот, в свою очередь, перестал драться по пробуждению — просто каменел на десяток мгновений, а потом расслаблялся и лениво утыкался короткостриженой макушкой в плечо. Чужой запах на подушке и простынях перестал быть чужим. А еще Соуп все чаще ловил себя на том, что не прочь прикоснуться к его до смешного одинаковым татуировкам и кончиками пальцев повторить россыпь черных рисунков. Но только тогда, когда уверен — Юрий спит достаточно крепко. Попасться за таким глупым занятием отчаянно не хотелось. МакТавиш и думать не хотел, что они будут делать, если кто-то из отряда спросит, хоть и в шутку: «Парни, почему вы постоянно вместе?». Но, кажется, впервые это никого не волновало. Меньше всего, кажется, это волновало самого Юрия. Почему? Да хрен знает.

***

Восемь часов. Чем выше они поднимались, тем меньше раненых солдат встречали на своем пути. Им вслед смотрели со скептицизмом — или с надеждой. Восемь часов. Они молча оборудовали снайперскую точку, стараясь быть незаметными, молча разложили необходимое подальше от края и молча убирались с открытого пространства. Восемь часов. Соседняя комната оказалась пустой — как и практически весь этаж. МакТавиш с неким удивлением смотрел на целую мебель, еще чистые обои, чьи-то вещи, висящие на шкафу. О реальности напоминала только пыль и осколки, усыпавшие пол — разбилось одно из окон и, кажется, что-то из дурацких элементов декора, цветное, но темное. Юрий обошел его и огляделся, тихо присвистнув. А потом начал снимать с себя разгрузку. — Не знаю, как ты, а я до ужаса хочу трахаться, — нарочито серьезно сказал он капитану.

***

Это было непрофессионально, неправильно и опасно. Они оба понимали это, но поддались. Пыль поднималась облачками от каждого движения и скрипела на зубах. Юрий кусался, вжимался в МакТавиша — узкий диван — и тихо-тихо, насмешливо постанывал. Будто сдавался нехотя. Их голосам вторило слабое эхо пустоты. Он с ухмылкой оставлял на капитане не засосы — лиловые синяки. Где придется. Как придется. Они терлись, кожа к коже, шрам к шраму, МакТавиш тискал в ладонях крепкие бледные ягодицы и чувствовал царапины на пояснице. Где-то далеко грохотали взрывы и раздавались автоматные очереди. Гулкая канонада разоренных улиц. Соуп выцеловывал солоноватую шею, плечо, ключицу, и в его мыслях отрывисто вспыхивало. Сказать ему. Сейчас. Сейчас же. Что? И как? Юрий чуть отодвинулся, втиснул меж телами ладонь и приласкал оба члена сразу. МакТавиш захлебнулся воздухом и мыслями.

***

МакТавиш не мог не слышать слов Макарова, но все равно вытолкнул Юрия первым. Оглушенный, капитан мутным взглядом смотрел на Прайса, встряхивающего русского, на пыль, серо закрывшую солнце. «Я облажался», — неожиданно ясно понял он и закрыл глаза. Потом тьму перед глазами трясло и качало, потом бок взорвался влажной болью, и он очнулся. Юрий присел рядом и зло отстреливал кого-то поверх него. — МакТавиш, я не предатель, слышишь меня? — шипел он, страдальчески сведя брови. Снова тьма. Снова вспышка боли. Юрий волок его, закинув руку на плечо. — Да, я был с Макаровым. Служил ему. Мы вместе служили. До… до всего этого. Но он ебнутый ублюдок, Соуп! — беспорядочно стонал он. — Взорвать… в центре города! Я солдат, а не убийца, Джон, я не мог… в гражданских, просто так… За ними оставался широкий кровавый след. Прайс ругался сквозь зубы и не мог понять, откуда столько напускного оптимизма в словах МакТавиша. Юрий, сцепив зубы, наконец показал, чего стоит тренированный русский спецназовец — такой молниеносной реакции и точной, злой стрельбы капитан не видел давно. Они торопились — и не успевали. МакТавиш был бледнее мела, когда его заносили в комнату. Юрий — едва ли не бледнее. Соуп из последних сил цеплялся за чужие руки и хрипел, звал Прайса. Юрий остановил свой взгляд на раненом, прекратив терзать заляпанную кобуру, и устало опустил веки, когда тот приговорил его парой простых слов. «Покойся с миром», — Юрий бездумно следил за последними почестями, пистолетом, положенным на недвижимую грудь. Пули, крошащие дерево. Окрик. Он догадывался, что будет дальше. «Мне жаль, что так вышло». «Безумно жаль».