На двоих

01 Дэймон поднимается на второй этаж в комнату Джереми, считая ступени на лестнице. Он думает, что ему нравится делать что-то для Елены, и это не простое любопытство, и ему вовсе не приятно помогать людям забывать что-то горькое, пропитанное болью потери и разлуки длинной в вечность. Хотя с пунктом о разлуке можно поспорить: Елена ведь так похожа на Катрину. Внешне похожа. Ведь он виноват в том, что этот мальчишка сейчас задыхается в безмолвной истерике, забравшись на кровать, обхватив колени руками в попытке… защититься? У него прокушена губа, и это очень неприятно. Он может чувствовать поцелуи Вики даже сейчас, после ее смерти, потому что они будут гореть воспоминаниями на его коже. «Это может испортить все», — думает Дэймон, нависая над Джереми. Он не собирается говорить ему, что все будет хорошо. Нет, что за глупость? Все больше никогда не будет хорошо. Там, где появляется вампир, смерть становится постоянной гостьей. Елена не оставит Джереми, Джереми не оставит Елену, значит, Джереми будет связан со Стефаном и Дэймоном, потому что они тоже не собираются оставлять Елену. Такая простая логическая цепь. — Ты бы лицо вытер, — говорит Дэймон. – Ее это не вернет. Джереми смотрит растерянно, а потом взгляд его мутнеет от злости и подступающих, снова, слез. — Подними голову, — советует Дэймон, и Джереми подчиняется. И это пока не внушение. — Вот так, молодец, — Дэймон усмехается тонко, почти незаметно, проводит пальцами по приоткрывшимся губам мальчишки. – Все, что произошло, должно было случиться, и этого не исправить: ни тебе, ни мне. — Его зрачок уменьшается, и вокруг него словно пульсирует невидимой силой радужка. — Ты не был с Вики этим вечером. Вики уехала в семь часов, — говорит Дэймон, и Джереми послушно кивает. — Что ты чувствуешь? – Спрашивает Дэймон, обхватывая лицо Джереми руками, стирая быстро слезы, следы которых неприятно стягивают кожу и постоянно напоминают о горе, растворяющемся в памяти. — У тебя что-то болит? – Дэймон не дает Джереми времени на ответы, которые не особо его интересуют. Он наклоняется и шепчет в соленые губы мальчишки. – Тут болит, да? Дэймон не сразу понимает, что вместо укуса выходит какой-то рваный поцелуй. Он шепчет: — Это была не Вики. Это был я. Потому что Вики уехала. Ты запомнил? Джереми послушно кивает головой, Дэймон продолжает: — И тебе не стоит бояться меня. Он говорит, и слова его все еще висят в воздухе, когда Дэймон смотрит на Стефана и Елену, выходя из дома. — Все сделано, — говорит он. «Все сделано», — думает он, когда Елена возвращается в дом, а Джереми сидит, успокоившись, и застывшим взглядом сверлит покрывало на кровати. 02 Кольцо Джереми получает от Бонни. Кажется, Елена его упрекает, Бонни – презирает, а Дэймон… Кстати, о Дэймоне. Почему Дэймон? Потому что Джереми уверен: если бы не Дэймон — все у него было бы нормально. Например, Вики была бы жива, сам Джереми, возможно, никогда не узнал бы о существовании вампиров, или знакомство это оттянулось на какое-то время и прошло бы без потери, утрата которой до сих пор отзывается отчаянной тоской у Джереми внутри: не только в груди — там, где сердце, но и в голове, потому что Дэймон стер из памяти его последний день с Вики, но забыл подчистить детали их с Дэймоном первого вечера на двоих в комнате Джереми, а воспоминания об Анне Джереми сам пожелал сохранить, да только вампиры действительно умели откидывать эмоции, забывая о них, и чужая кровь, как вода, смывала то, что хотелось забыть. Так вот о Дэймоне. Дэймон смеется. Видимо вампиры – это неотъемлемая и неизбежная часть существования Джереми. Он в этом уже не сомневается. Они с Еленой не родные брат и сестра, но предпочтения у них одинаковые. Даже не предпочтения. Обстоятельства, складывающие сюжет, с точностью ложатся друг на друга; соприкасаются концами, как части живой мозаики, собрав которую один раз, больше не захочешь ее разрушать или смешивать от скуки, потому что слишком много сил было потрачено на сбор деталей, потому что неизвестно, сколько еще сил придется потратить, чтобы сохранить картину в неприкосновенности или доложить новые, появляющиеся вроде бы из ниоткуда, маленькие куски. А картина сейчас нравится всем. Всем, кого Джереми знает. Каждый извлек что-то для себя из полученного результата. Джереми заглядывает в сумку, еще раз просматривает ее содержимое. — Не густо. – Дэймон стоит, прислонившись спиной к дверному косяку, разглядывает Джереми со спины и отмечает про себя, что после обращения мальчишка похудел. Его волосы отрасли, в движениях появилась резкость, несвойственная ему раньше, и черты лица вроде прежние, но что-то поменялось в Джереми, и оно было настолько неуловимым, что Дэймон не мог с точностью сказать, изменилось ли тело Джереми или то, что осталось от его замороженного и спасенного от эмоций сердца. — Больше половины моих прежних вещей я уже не могу носить: размеры не сходятся. А это, — Джереми перехватывает ручки сумки, через плечо перекидывает длинный ремень, — это то, что я недавно купил. Уже после, — Джереми не продолжает. Дэймон кивает, потом усмехается. — Кто бы мог подумать, — негромко говорит он. — Ты можешь остаться, — предлагает Джереми в который раз, и Дэймон отворачивается от него, от дороги, и смотрит на чернеющие в ночи очертания деревьев. – Я не ребенок уже. Могу и сам добраться до аэропорта и сесть на самолет. Возьму такси. Потом позвоню Елене и скажу, что все хорошо. А ты должен остаться, я же не ребенок в конце концов! – Джереми размышляет вслух, и его не интересует то, что Дэймон его не слышит. Джереми заводится не потому, что Дэймон пропускает его слова сквозь себя, а от того, что Дэймон отвечает. — Замолчи. Я обещал Елене. — Думаю, раньше ты не особо волновался по поводу того, исполнено ли обещание, которое ты дал, или нет. Кажется, Джереми ступает на опасную тропу, потому что Дэймон скалится, и в глазах его загорается огоньками ярость. — Я сказал: «Заткнись». — Ты сам не уверен. Почему мы стоим на месте уже пятнадцать минут? «Потому что я думаю», — хочет сказать Дэймон, но не говорит. Он кладет ладони на руль, вспоминает, как час назад они с Джереми прощались со Стефаном, Еленой и Бонни, вспоминает, как он повторил обещание, данное Елене еще в то утро, когда Джереми проснулся в их со Стефаном особняке вампиром, и снова же повторяет это обещание, цитируя дословно: — Да, Елена, я обещаю, что пригляжу за Джереми, когда мы будем в Нью-Йорке-Сан-Франциско-Лос-Анджелесе-Чикаго-Бостоне и далее по списку, пока не буду уверен, что твой брат способен жить один, и не подохнет в первое же утро от какой-нибудь фигни или не войдет в списки особо опасных преступников Соединенных Штатов, потому что произошедшее с ним – отчасти и наша со Стефаном… Моя вина. Что тебе не ясно? — Я не ребенок, я сам могу! — Сам ты можешь помереть, — говорит, ухмыляясь, Дэймон и заводит машину. – Если ты думаешь, что мне хочется оставлять Стефана одного с Еленой, то ты ошибаешься. Особенно в тот момент, когда мы не убили Катрину, — машина срывается с места, и только благодаря улучшенному вампирскому зрению Джереми цепляет взглядом из темноты дорожные знаки. – Но сейчас нам лучше разделиться, и Стефан с Еленой тоже уедут из Мистик Фоллс, а там… Может, мы встретимся с ними раньше, чем ты думаешь. Если ты вообще думаешь. Джереми закрывает глаза и откидывается на спинку кресла. — Почему с тобой? – Спрашивает он спокойно. Ему почти любопытно. Дэймон хочет отвесить Джереми подзатыльник, но Джереми ни Стефан и ни Елена, и его не стоит лишний раз касаться, потому что Дэймон не хочет объяснять себе, что за странное желание: коснуться Джереми, — и не сказывается ли на нем так голод (нет же, утром был сытный завтрак из двух пакетов донорской крови на каждого) или отсутствие секса (зря он, наверное, Изабель тогда не трахнул). Дэймон думает, что в самолете он обязательно затащит в туалет симпатичную стюардессу. Дэймон открывает рот, чтобы ответить, но Джереми высказывает вслух свою версию. — Потому что ты поцеловал меня, когда стирал память о Вики. У Джереми до сих пор закрыты глаза, и он не видит лицо Дэймона, не видит улыбку, ставшую на секунду растерянной, но видит ухмылку, когда смотрит на Дэймона: — Думаешь, я в тебя влюблен и вся эта ситуация доставляет мне удовольствие? – Спрашивает Дэймон. — Надо быть идиотом, — говорит тихо Джереми, наклоняясь к плечу Дэймона, — чтобы, — его губы касаются шеи Дэймона, чуть выше воротника рубашки, — чтобы не понять, что ты влюблен в Елену, а она тебе не даст, потому что любит Стефана. – Заканчивает Джереми и звонко смеется. Дэймон вжимает в пол педаль, и машина тормозит с громким скрежетом, но Джереми даже не двигается. Он только держится одной рукой за спинку водительского сиденья, второй упирается в свое сиденье, и дышит в шею Дэймона, прикрыв глаза. Дэймон сжимает челюсти, думает, что наглость у мальчишки зашкаливает за отметку «допустимого» поведения, ведь он должен бояться его, ненавидеть, презирать, но этого не происходит. — Знаешь, откинуть чувства и эмоции – это не мозги откинуть, а у тебя, видимо, три процесса взаимосвязаны, — говорит Дэймон, касаясь носом мягких волос Джереми на макушке. Наверное, ему сейчас хорошо. Им обоим. Наверное, Дэймон не потащит стюардессу в туалет, когда они сядут в самолет. 03 Джереми просыпается медленно. Где-то, быть может даже ближе, чем он привык думать, шумит вода, и Дэймон матерится сквозь зубы, отдирая от кожи тонкие ленты бинтов, на которых неровными мазками застыла кровь. Его или чья-то; его или той девушки, из вчерашнего бара; его или парня, сидевшего в конце стойки; его или не его. Бинты на руках Дэймона появились больше полугода назад. Дэймон разозлился, Джереми разозлился еще больше, а ночью Джереми стащил кольцо с пальца Дэймона, и лучше бы он этого не делал, никогда не делал, потому что Дэймон успел протянуть к жалюзи лишь руки, и солнцу хватило времени, чтобы облизать их до локтей; чтобы сжечь кожу и выжечь на идеальном некогда теле уродливую печать. Видимо, Дэймон доверял Джереми. И, видимо, Джереми хватило адреналина, чтобы выстроить над собой купол неприкосновенности, отбив у Дэймона всякое желание попытаться проникнуть под него. И доверие разбилось о серебряные стены, которые с каждым днем становились все выше и выше, и злость глубоким рвом пролегла между ними. Дэймон больше не пытался посоветовать Джереми, как жить дальше, Джереми больше не просил у него совета, но каждый новый день Джереми начинался в постели Дэймона, и он не мог, не хотел уходить от этого, а Дэймон терпел его. Дэймон не умел прощать: только не Джереми; и он не простил свои изуродованные руки, а Джереми все не хватало смелости попросить у него прощения, и от этого он злился еще больше, как вирусом, заражая своей злостью всех вокруг. Джереми садится в кровати, смотрит на свои руки, проверяет, на месте ли кольцо, а потом бредет в ванную комнату, еле переставляя ноги. Дэймон сидит на унитазе, спустив крышку, у его ног валяются запечатанные упаковки бинтов, а в подрагивающих пальцах открытая склянка с каким-то антисептиком пахнет очень неприятно, и Джереми испытывает что-то вроде вины, пока не откладывает это чувство. Дэймон всегда обрабатывает руки сам, еще до того, как просыпается Джереми, и даже с его скоростью регенерации, солнечные ожоги не собираются затягиваться. Разве что волдыри пропали, и кого-то от такого зрелища может и затошнить, но Джереми стойко терпит. В конце концов, можно думать, что на Дэймоне теперь не печатать солнца, а печать Джереми, и Джереми усмехается от этой мысли, опускаясь на колени перед Дэймоном. Он, не говоря ни слова, разводит в стороны колени Дэймона и утыкается лицом в его живот, потом тянется чуть выше, и короткие волосы на груди Дэймона покалывают его щеку, пока Джереми, закрыв глаза, придумывает, как могло бы биться чужое сердце, сравнивает придуманное с воспоминаниями о том, как билось его собственное, или сердце Вики. — Давай помогу? — Вяло шепчет он. — Отвали, — Дэймон наклоняется, зарывается носом в совсем отросшие волосы Джереми, и Джереми осторожно забирает у того из рук вонючую склянку, ставит ее на кафель и потом уже тянется к Дэймону, обнимает его за шею, прижимается близко-близко, словно вплавляясь в чужое тело. Дэймон ладонями упирается в свои колени, и Джереми предельно внимателен к происходящему. Он никак и ничем не задевает поврежденных участков кожи Дэмона, и ему нравится как в глазах Дэймона ярость сменяется сытостью. Ему ведь нравится? Да ладно, конечно же, нравится, Джереми же знает. Знает, как надо лизнуть и где, а еще когда, и в какой момент помочь себе рукой, а еще потереться щекой о внутреннюю сторону бедра Дэймона или провести пальцами по дорожке волос до пупка, а потом резко вниз и снова наверх. Это не тот вид секса, который нравится Джереми, но только так он чувствует, что в состоянии управлять Дэймоном, только так, находясь в ногах у Дэймона, он может знать, что завтра они могут поменяться местами. Такие мысли только заводят Джереми, и он облизывает губы, и еще, и еще, пока Дэймон совсем медленно помогает ему справиться с собственным возбуждением. На бинтах была кровь Дэймона, потому что рот у него холодный, и вообще ассоциации у Джереми такие, будто отсасывает ему холодильник. Но у холодильника красивое лицо, и Джереми все равно кончает быстрее, чем это сделал Дэймон. Джереми натягивает шорты, в которых спал, на бедра, присаживается на бортик ванной и помогает Дэймону с перевязкой. Потом они добираются до кухни, и пока Дэймон переключает каналы, Джереми роется в шкафу в поисках банки с растворимым кофе, находит большие белые чашки с логотипом «Старбакс» и давит на кнопку электрического чайника, присаживаясь напротив Дэймона. — Ты злишься? Дэймон качает головой, и лицо его озаряет привычная некогда улыбка, которую Джереми не видел больше пяти месяцев. — По-моему, злишься у нас ты, а я, — Джереми слишком резко подается вперед, слишком быстро перехватывает слова Дэймона на выдохе, пытается понять, а если не понять, то угадать, через прикосновение языка к языку, что же сейчас скажет Дэймон. Чтобы он не сказал, Джереми еще не знает, понравится ему это или нет, но поцелуй ему нравится. Нравится, как Дэймон обнимает его за плечи, нравится, как щетина покалывает кожу, и как Дэймон вдыхает его запах после, когда чайник уже закипел, а им не хочется отрываться друг от друга. — А ты? — Напоминает Джереми, разливая воду в чашки. — А я всегда хотел принять солнечные ванные. Не так уж оно страшно, как нам расписывают. Больно, да. Но через пару лет заживет. — Ты утрируешь, — замечает Джереми. — Если заживет? — Вслух раздумывает Дэймон. — Да заживет, — отвечает он сам себе, делая глоток из чашки, только что поставленной перед ним. — Извини, — сухо говорит Джереми. Дэймон не отвечает. Джереми и не нужно слышать его ответ, но он все еще разрушает в своей голове стены, возводимые месяцами, когда Дэймон треплет его рукой по волосам. — Давай, чувак, поднимай свою задницу, нам снова нечего жрать, поэтому кому-то надо идти в «магазин». Ты же ничего не напутаешь? Как я там учил? — Ты у меня спрашиваешь? — Нет, бля, у себя. Кажется, извинения приняты.