Антиутопия

2 августа 1914 года Германия объявила России войну. После обеда школа плавания. О начале Первой мировой войны, из дневника Франца Кафки

      Теперь я принадлежу ему.       Меня не перестает удивлять, с какой готовностью я думаю о себе как о собственности. Словно нет ничего естественнее, чем ничего не решать в своей собственной жизни. Словно для меня в порядке вещей быть безвозвратно лишенной права голоса.       Вообще-то так оно и есть.       И уже довольно давно.       Утром Гренджер, глава нашей колонии, велел мне собираться. Я подчинилась, тем более что много времени на это не потребовалось. Вещей у меня было всего ничего: сменная одежда, сумка с медицинскими принадлежностями, кое-какие гигиенические средства, старая фотография Малдера да один снимок с членами моей семьи. И часы, прилепленные скотчем к нижней стороне моего ночного столика. Я осторожно вытащила их из тайника и, замотав в джинсы, засунула на самое дно своей сумки. На мои грязные штаны уж точно никто не польстится. Судя по всему, меня снова переводят в другую колонию. Врач в нынешнее время стоит немало, а зима уже не за горами. Колонии нужны припасы.       Я оглянулась через плечо, бросив последний взгляд на старый дом, за эти годы ставший мне родным, прощаясь со всем тем, что привыкла считать своим. С вазой свежих цветов, подаренных мне соседом, с моим «медицинским кабинетом», с теплой постелью, в которой всегда спала одна. Конечно, ничто из этого по-настоящему мне не принадлежало.       Оставалось надеяться, что новые владельцы тоже будут ко мне добры. И еще более отчаянно уповать, что меня продали колонии, а не какому-нибудь мужчине.       Может, Скиннер нашел способ заполучить меня обратно? Может, я снова буду жить в колонии «Альфа»? Там мне ничто не угрожало.       Да, вернуться к Скиннеру — далеко не самый плохой вариант. Я не держу на него зла. И все понимаю.       А может, это Малдер… Может, Малдер наконец-то нашел меня?       Нет.       Просто смешно даже думать об этом после стольких лет. Малдер никогда за мной не придет.       Так что пусть уж лучше это будет Скиннер, а не какой-нибудь незнакомец. Я до сих пор помню его теплое дыхание и прикосновения рук — нежные, бережные. Как у Малдера.       Да хватит уже!       Прекрати думать об этом!       Он никогда не вернется за тобой.       Я гордо выпрямилась во весь свой небольшой рост, глубоко вдохнула и открыла дверь, чтобы посмотреть в лицо своему новому владельцу. Или, не приведи господь, владельцам.       На крыльце, чуть отступив в тень, стоял Малдер, а рядом, у его ног — какая-то деревянная коробка размером примерно с ящик для продуктов. Сначала я подумала, что это, должно быть, мираж, сон, грезы наяву. Но нет, это и в самом деле Малдер. Вот он, настоящий, живой, прямо передо мной. Мне так хотелось дотронуться до него, но он даже не шелохнулся и продолжал стоять неподвижно, словно мраморное изваяние ангела мщения. На лице его не отражалось ровным счетом никаких эмоций, и он не издал ни единого звука, чтобы хоть как-то обозначить свое присутствие или выразить радость от встречи со мной. Грейнджер приоткрыл коробку, кивнул и без единого слова протянул Малдеру мои вещи и медицинскую сумку.       Сделка заключена. Какими бы ни были условия, они оказались приемлемыми для обеих сторон.       Малдер спустился по скрипучим ступеням, даже не взглянув на меня, и сел на водительское сиденье своего зеленого «джипа». А я семенила за ним, словно ребенок, который наступает на пятки родителям, потому что боится отстать. Хотя меня терзал совсем другой страх — что вот-вот на мое плечо ляжет рука Грейнджера, и он спросит меня, куда это я собралась.       Прошло несколько часов, а Малдер так и не заговорил. Он стал старше: прошло уже пять лет с нашей последней встречи. Волосы коротко острижены, лицо загорело: он явно проводит немало времени на свежем воздухе. О дорогих костюмах я даже не вспоминаю: их давным-давно сменили надежные и практичные деним, хлопок и кожа. Малдер чисто выбрит, что для нынешнего времени довольно необычно, хотя сегодня бритва явно не касалась его лица. На бедре у него висит кобура с пистолетом и нож — привычная амуниция в наши дни, а на заднем сиденье лежит гора оружия и разнообразного снаряжения. Я замечаю длинный, кое-как сросшийся шрам у Малдера на предплечье и еще один — на подбородке. Явные свидетельства каких-то жестоких столкновений — с кем или с чем, я не решаюсь даже предположить. Он по-прежнему худощав, но его тело окрепло и огрубело. Плечи кажутся шире, а мышцы явно накачаны в борьбе за выживание, а не с гантелями в спортзале. Коротко говоря, в облике Малдера прибавилось суровости.       Он словно бы не замечает, что я его рассматриваю. Кажется, для него не существует ничего, кроме приборной доски автомобиля и асфальтовой дороги, бегущей перед нами.       Малдер тихо ведет машину, миля за милей продираясь сквозь небытие, в которое канул наш мир.       Те города, что побольше, ныне разрушены, но не пришельцами, а самими людьми. Все, что не сожгли и не разграбили в первом приступе паники, разбомбили, как только пало правительство и экстремисты добрались до красных кнопок. В некоторые города до сих пор, говорят, не стоит соваться, хотя, кажется, катастрофически разрушительные взрывы все же обошли Штаты стороной. Поговаривают, будто Китай стерт с лица земли, но в наше время чего только не услышишь. Спустя два дня после вторжения инопланетяне готовы были развернуть свою программу по размножению, вот только для нее им требовались люди, которых к тому моменту изрядно поубавилось.       Когда началась колонизация, звезды небесные, как им и полагалось, пали на землю, а небо скрылось (1). Всех, кто выжил, пришельцам пришлось отлавливать и заражать вирусом «Пьюрити» самолично, поскольку пчелы к тому времени оказались практически полностью уничтожены взрывами. Я не слышала ни об одном человеке, которому удалось бы уцелеть в концлагерях: если тебя нашли, считай, ты покойник. Думаю, на Земле сейчас осталось не больше ста тысяч человек, а это значит, что нашу вселенную теперь населяют несколько миллиардов серых инопланетных ублюдков. Они созревали в человеческих телах, вылуплялись, а спустя месяц после рождения исчезали, и в итоге планета лишилась не только своих обитателей, но и всяких следов цивилизации.       Последующие события напомнили мне роман Стивена Кинга: то тут, то там начали появляться группки выживших, которые со временем стали объединяться в колонии. Многие либо перенесли заражением вирусом без последствий, либо были привиты Консорциумом (как мы с Малдером), а потому для Серых не представляли никакой ценности. Другие просто избежали судьбы большинства: остались нетронуты пчелами и не попали в лагеря. Люди появлялись из ниоткуда, выглядывая из-под земли, словно суслики, выжившие после атаки ястреба и пытающиеся понять, куда им теперь бежать.       Едва-едва восставшая из пепла цивилизация откатилась на тысячи лет назад. Не осталось никакого иного закона, кроме закона выживания. Либо торгуй (если есть, чем), либо убивай и бери желаемое. Сильные выживали, а слабые погибали. Или становились собственностью. Как я.       Я не сразу это поняла. Не то чтобы меня в один прекрасный день выставили на аукцион и начали торги. У меня была одна цель — выжить, но при этом избежать изнасилований и не умереть от голода или в лагере у Серых. Нет, я не проснулась однажды утром и не осознала в одночасье, что больше не контролирую свою жизнь. Отнюдь. Это был постепенный процесс.       Сначала, будучи женщиной, я потеряла возможность покидать колонию: это привлекало ко мне немало внимания довольно опасного толка. Так я в одно мгновение стала зависеть от других, поскольку сама не могла добывать пропитание. Мне приходилось просить обо всем, начиная от карманного ножика и кончая нижним бельем. Да, унизительно. Зато безопасно. Я хорошо знала людей, с которыми осталась, — Скиннера и Стрелков, а они даже гордились тем, что могли обеспечить меня всем необходимым.       Так как я не могла охотиться и уходить на большие расстояния, то быстро перестала понимать, что на самом деле творится за оградой нашего поселения, и знала только то, что другие считали нужным мне сообщить. Я доверяла этим людям, но в то же время не обманывалась на их счет: многие ужасные вести от меня, без сомнения, утаивали. Но, возможно, о них и не стоило знать. В конце концов, мне вполне хватало тех ужасов, что я видела в своей импровизированной «больнице».       Потом я вдруг обратила внимание на то, что моего мнения перестали спрашивать, и все серьезные решения стали приниматься без моего участия. Конечно, ведь я не могла ни выполнять тяжелую физическую работу, ни участвовать в строительстве, ни воевать с соседними колониями. Я сочла это вполне справедливым. Мне и не хотелось думать о том, какой высоты строить ограду или где разместить сарай.       Проще было притереться к какому-нибудь сильному мужчине и позволить ему защищать себя, чем самой отбиваться от непристойных предложений каждого встречного-поперечного. Простой вопрос удобства.       Разумеется.       Теперь, глядя назад в прошлое, я понимаю, когда переступила черту впервые, вот только осознала это слишком поздно. Как-то постепенно, незаметно, день за днем я съезжала вниз по наклонной и уже не сумела взобраться обратно. Я стала собственностью, и меня только что продали.       Надо сказать, обращались со мной куда лучше, чем с другими женщинами. Значительно лучше — благодаря Малдеру и моему медицинскому образованию. Как врач я принадлежала всей колонии, а не одному человеку, и поэтому в поселении были заинтересованы в том, чтобы со мной ничего не случилось. Меня никогда не насиловали, у меня всегда была одежда и еда. Только однажды мужчина попытался пойти против моей воли. Его изгнали из колонии, а чуть позже нашли в лесу с отрезанными руками. Серьезное предупреждение для всех остальных. Предупреждение от Малдера. И тем не менее я больше не могла распоряжаться ни своими медицинскими навыками, ни самой собой.       Сегодня Малдер пришел за тем, что принадлежало ему по праву.       Теперь я его собственность. И от этой мысли у меня одновременно теплеет между ног, а живот скручивает от страха. Теперь я принадлежу Малдеру. А выбора у меня по-прежнему нет.       В тот же момент, как я впервые замечаю, что мой мочевой пузырь уже переполнен, а желудок, напротив, пуст, Малдер съезжает с дороги к небольшой роще, останавливает машину, выходит и молча исчезает в лесу, оставив меня сидеть на пассажирском сиденье.       Значит, это правда: он слышит чужие мысли так же ясно, как пять лет назад. До меня доходило множество историй о великом и ужасном Фоксе Малдере, но все они больше походили на легенды, чем на реальность. А Малдер в них представал эдаким человеком-загадкой, способным убить одной лишь силой мысли. Предания гласили, что его любимое оружие — пистолет, опасная бритва или голые руки. Что Малдер сражается на стороне инопланетян, повстанцев, людей или ради самого себя. Что убивает ради выгоды, мести или удовольствия. Что он слишком опасен, чтобы его приняли в колонию, и поэтому превратился в волка-одиночку. Что он чудовище, спаситель, трагедийный герой. Все эти слухи с равной вероятностью могли оказаться как правдой, так и ложью. Или и тем, и другим. Понятия не имею.       Я лишь знаю, что очень долго была одинока до сегодняшнего утра. Но теперь я принадлежу Малдеру.       Он возвращается и, достав из сумки на заднем сиденье бутылку воды, яблоко и кусок сыра, протягивает их мне. Наверное, побывал где-то, где еще торгуют молочными продуктами. Нехватки в свежей воде и мясе никто не испытывал, а вот продукты, которые требовалось специально изготавливать, как сыр или масло, были на вес золота. Осталось слишком мало людей, которые обладали соответствующими навыками, и обычно у них не оставалось ничего, что можно было бы пустить на продажу.       Так и появились первые поселения: они обеспечивали своим обитателям защиту в обмен на услуги. Фермеры занимались сельским хозяйством, охотники добывали провизию, а бойцы сражались. Мужчины быстро осознали, насколько важно подпитывать свои силы перед боем. У колоний были и другие достоинства: глава поселения имел возможность купить то, что никогда бы не смог себе позволить один человек, — например, доктора или инженера. Главенство в колониях приобреталось и удерживалось путем насилия, если в том возникала необходимость, а сражения между поселениями становились поистине эпическими. Споры о границах, правах торговли, женщинах — все что угодно могло разжечь искру и непременно приводило к кровавым распрям между людьми, которым почти нечего было терять.       В обеих колониях, где я жила до сих пор, существовал свод правил, напоминающих законы Прошлого. Нарушение этих правил могло привести к чему угодно — от штрафа до изгнания или даже казни. Все зависело от конкретного поселения и настроения главаря. А для женщины изгнание из безопасных стен колонии означало только одно — медленную смерть. Идти было некуда, даже если бы мне отчаянно хотелось сбежать: вся планета превратилась в одну большую пустыню.       Уже темнеет. Чем ниже опускается солнце, тем больше я нервничаю. Скоро ночь, а ночь значит постель. Женщины в Настоящем слишком большая редкость, а секс — слишком дорогое удовольствие. Поэтому к обладанию женщиной прилагались кое-какие неотъемлемые права.       И теперь я принадлежу Малдеру.       Разумеется, он никогда меня не обидит, мне просто тревожно. Да и Малдер ведет себя немного странно.       Немного? …       Скоро придется остановиться на ночлег. Даже Малдер не решится ехать в темноте с включенными фарами: это сделает нас легкой добычей для любого проходимца. Он по-прежнему не говорит и не смотрит на меня, а его лицо в закатных лучах выглядит жутко. Больше всего меня пугают глаза — глаза человека, который слишком много видел.       Малдер съезжает с шоссе на извилистую грунтовую дорогу и останавливается за фермерским домом с облупившимися белыми стенами, поставив машину так, что с шоссе ее не увидишь. Следом за ним я захожу в полутемное помещение, прижав к себе сумку и пытаясь унять дрожь. Чего ты хочешь от меня, Малдер? Ты все еще любишь меня? Неужели ты теперь живешь здесь — на тихой ферме где-то в глуши? Есть ли хоть слово правды в тех легендах…?       Нет, он здесь не живет. Никто не живет тут уже очень давно. Это просто место для ночлега. Малдер проверяет все окна и запирает двери на засов, отгораживая нас от опасностей ночи. И заканчивает свой обход в спальне, неподвижно застыв у кровати.       Намек понят.       Я люблю Малдера. Мне нетрудно будет это сделать.       И лучше уж самой, добровольно, чем по принуждению.       Конечно, это все равно принуждение, если взглянуть правде в глаза. Хотя иллюзия выбора у меня есть: я могу убежать прямо сейчас и в итоге достаться первому встречному, а могу покорно раздеться.       Я развязываю шнурки, стягиваю ботинки и скидываю куртку прямо на пол — грязнее ей уже все равно не стать. Потом снимаю джинсы и рубашку. Пижамы у меня нет, поэтому я залезаю в постель в одних трусиках и футболке.       Я люблю тебя, Малдер. Пожалуйста, не причиняй мне боли. Мне холодно. И очень страшно. Надеюсь, ты слышишь мои мысли.       Он не раздевается, даже не снимает ботинки. В темноте раздается металлический лязг — пистолет опускается на столик — и кровать прогибается под весом Малдера. Я лежу неподвижно и жду его прикосновения, но, так ничего и не дождавшись, отворачиваюсь с надеждой, что смогу отдаться хотя бы сну. А ведь мы один раз уже спали так, Малдер. Помнишь ту ночь? Мы знали, что другой такой больше не будет. Два перепуганных человека, отчаянно пытающихся утешить друг друга перед лицом приближающейся тьмы.       Кровать снова прогибается: это Малдер придвигается ближе. Затаив дыхание, я стараюсь сдержать дрожь. Рука мягко ложится мне на поясницу, чувственно и в то же время утешающе, и тревога отступает. Впервые за долгие годы я засыпаю спокойно.       Рассвет.       Проснувшись, я вижу, что одеялом мне служит Малдер, и в первое мгновение, не успев толком проснуться, я на секунду забываю, что конец света уже наступил. Мне чудится, что мы по-прежнему в Вашингтоне или в очередном мотеле, а Малдер заснул в моей кровати. Господи, Малдер, у тебя что, своего номера нет? Я не жалуюсь, конечно, но на что это похоже со стороны? … Яркий солнечный свет выжигает остатки этого сладкого сна, заставляя вспомнить все. Больше нет ни мотелей, ни ФБР, ни невинности.       Судя по всему, здесь мы не останемся. Малдер принес мне ведро воды, чтобы я смогла почистить зубы и смыть с себя хотя бы верхний слой грязи, и к тому моменту, когда я заканчиваю с утренним туалетом, он уже наполняет бак бензином и загружает в машину воду и припасы, спрятанные в пристройке. Наверное, это место служит ему перевалочным пунктом и конспиративной квартирой. Говорят, что он колесит по стране один, заезжая даже в те районы, в которые другие никогда не суются. Окруженные стенами колонии обеспечивают их жителям какую-никакую безопасность, в отличие от пустынных равнин, на которых так легко встретиться с «воинами дороги».       Я залезаю в машину, Малдер заводит мотор, и начинается еще один день пути. И впервые его грустные зеленые глаза встречаются с моими. Впервые он смотрит на меня, а не сквозь меня. О, Малдер… Я люблю тебя. Мне плевать, что ты сделал, кем стал, все равно люблю, и мне не нужен никто другой. Я чувствую его у себя в голове: Малдер прислушивается к моим мыслям, а через мгновение вновь обращает взгляд на дорогу. Я решаюсь положить руку на рукав его джинсовой куртки и больше не убираю ее.       Малдер мчится по равнине без единой остановки, минуя машины, которые кто-то скатил в кювет, чтобы расчистить путь, а иногда, когда по шоссе невозможно проехать, сворачивает на глинистые проселочные дороги. Если и есть здесь еще хоть одна живая душа, мы ее не встретили. Поля пришли в запустение, то тут, то там видны обгоревшие остовы домов. Но ни единого человека. Интересно, как все они погибли? Вряд ли подчистую убиты мятежниками или пчелами. Удалось ли хоть кому-то ускользнуть и не попасть в лагеря смерти? Или все они встретили свой конец, перепуганные до смерти, лежа под проволочной сеткой, пока черное масло капало сверху, проникая в их тело и отнимая у них жизнь?       Малдер останавливается у кукурузного поля, чтобы дать мне сходить в туалет, и на обратном пути я замечаю бегущую к машине мужскую фигуру. Я не вижу рук человека и громко предупреждаю Малдера о его приближении. Он резко разворачивается на месте и без проволочек жмет на курок. Пуля, попав темнокожему пареньку прямо между глаз, убивает его мгновенно. Похоже, Малдер изрядно поднаторел в навыках стрельбы с тех времен, когда мы виделись последний раз.       По-привычке, машинально, чтобы справится с шоком, я осматриваю мальчишку. У него нет оружия. И половины черепа.       — Откуда ты знал, что он хотел нас убить? — спрашиваю я Малдера.       — Я не знал, — безразлично бросает он и заводит машину. Я сглатываю, чтобы подавить приступ тошноты, и сажусь на место, оставив тело мальчика, настолько юного, что даже пушка еще не появилось над верхней губой, гнить на дороге.       Теперь мне ясно, что Малдер не потерял дар речи, но больше он не произносит ни слова. Я позволяю своему разуму отрешиться от недавнего кошмара и засыпаю, прислонившись к его плечу, согреваемая ласковыми лучами теплого солнца. Я ему не судья. Мне не пришлось пережить то, что пережил он. Только благодаря Малдеру мне вообще удалось уцелеть и найти себе приют в этом безумном мире.

Проникая в секреты бытия, мы перестаем верить в неизведанное. Но тем не менее оно всегда рядом — поджидает нас и злорадно облизывается в предвкушении. Г. Л. Менкен

***

      Телефон затрезвонил около полудня в понедельник. Черт тебя возьми, Малдер, сегодня же праздник. Мы же договорились: по праздникам никаких мутантов и маньяков. Поразмыслив, я решила, что он все равно слишком плохо себя чувствует, чтобы выманивать меня на очередное дело: в пятницу днем у Малдера началась чудовищная головная боль, и я отправила напарника домой спать после того, как тщательно осмотрела его и не обнаружила никаких других тревожных симптомов. Искать их, конечно, было приятно, но еще приятнее было убедиться в том, что все в порядке. Я записала его на томографию на следующий день и уже предвкушала, как заставлю Малдера надеть больничный халат и полюбуюсь на его симпатичный голый зад.       Это, в конце концов, справедливо: сам бы он такой возможности не упустил.       Голос Малдера в трубке прозвучал жестко и решительно:       — Собирайся, возьми все необходимое и позвони матери. Вели ей уехать из города. Я буду через полчаса, Скалли.       Не успел он договорить, как я уже одной рукой складывала вещи. Малдер не стал бы мной вот так командовать, не будь это по-настоящему важно. Вопрос жизни и смерти.       — Зачем, Малдер? Мы куда-то едем?       — Они здесь.       И он повесил трубку. Мне не было нужды спрашивать, кто такие «они». Я позвонила матери, передала ей сообщение Малдера и сказала, что люблю ее. Когда напарник заехал за мной, я уже ждала снаружи.       Он взял машину Бюро. Да и стоило ли сейчас переживать о соблюдении протокола? К завтрашнему дню не останется никого, кто смог бы объявить нам выговор. Мы поехали на юго-запад, и пока машина летела по шоссе, нам повсюду чудились «они». Закат застал нас на границе Вирджинии, и тогда, в лучах заходящего солнца, мы впервые увидели гигантские диски, бесшумно парящие в небе. Все это подозрительно смахивало на «День независимости». Интересно, Малдер смотрел этот фильм?       Он остановился за большим отелем, и только тогда я сообразила, где мы находимся. «Гринбрайер». Бункер «Гринбрайер» в Уайт-Сульфур-Спрингс. Тайное бомбоубежище, построенное под роскошным отелем несколько десятилетий назад, чтобы обеспечить безопасность Конгрессу в случае ядерной атаки. Его расположение уже не было ни для кого секретом, и только пришельцы не знали об этом месте.       Там нас уже ждал Скиннер, а вместе с ним Стрелки и несколько политиков, которых я сразу узнала, благо видела их в новостях по CNN. Они стояли наготове, собираясь закрыть проход. Малдер с помощью других мужчин потянул на себя взрывозащитную дверь, соединяющую бункер с отелем, и она захлопнулась с оглушительным металлическим скрежетом, отделив нас от остального мира прежде, чем остальные его обитатели проснутся и обнаружат, что настал Судный день. Когда Скиннер запер дверь на засов, скрыв нас за тоннами арматурной стали, в комнате повисло молчание.       И это все? Из пяти миллиардов человек только десяток-другой знали о вторжении?       И откуда же узнал Малдер?       — Я слышу их голоса у себя в голове, — ответил он, хотя я не задавала этот вопрос вслух.       — И слышу тебя, Скалли, — закончил он.       "Слышу тебя, Скалли"…       "Слышу тебя"…

***

Возможно, Бог вовсе не скрылся от нашего взора, а только вышел за границы своей прежней сущности — так же, как наши представления и познания о Вселенной, — превратившись в тонкое сплетение духа и разума — материю настолько крепкую и в то же время хрупкую, обретшую такую мощь в своем новом качестве, что мы можем лишь идти, как слепые, держась за ее кайму. Энни Диллард

***

      Я мысленно одергиваю себя и возвращаюсь мыслями к настоящему. И слышу голос Малдера — хриплый, надтреснутый.       — Мы на месте, Скалли. Надолго здесь не задержимся, но времени привести себя в порядок тебе хватит.       «Место» — очередной фермерский дом. Во дворе разгуливают тощие куры, у крыльца играют дети в одних трусах. На пороге появляется привлекательная женщина с дробовиком в руках, но, увидев Малдера, опускает ружье и возвращается в дом, не сказав ни единого слова и оставив дверь приоткрытой. Такое впечатление, что за пределами колоний люди вообще не разговаривают.       Малдер достает с заднего сиденья сумку и относит ее внутрь, а я стою во дворе, наблюдая за снующими у самых моих ног голодной птицей и пасущейся неподалеку коровой. Он торгуется: сигареты и что-то еще в обмен на любые съестные припасы, которые могут найтись у этой женщины. Не стоит большого труда догадаться, что она обычно продает. Кажется, у них разгорелся спор. Женщина отрицательно качает головой, а Малдер сжимает руку в кулак. Она тоже это замечает и сразу идет на попятный.       Жизнь женщин в Настоящем (да, так это и называют — Прошлое и Настоящее) складывалась несладко. Во-первых, их осталось совсем мало. Я — наверное, единственная из представительниц своего пола, кто был вакцинирован, а почти все остальные стали легкой добычей вируса. Большинство из тех, кто по чистой случайности выжил, — охотники и рыбаки, которых нашествие застигло врасплох где-нибудь вдали от цивилизации — в лесах или в океане, — были мужчинами. Когда пришельцы ушли, а пчелы погибли, началось медленное возрождение, и в этом новом мире оставшиеся в живых женщины стали товаром — дорогим, редким, но все равно товаром. Некоторые, правда, вели жизнь замужних женщин, если их супругам хватало властности и физической силы, чтобы обеспечивать им безопасность, но и таких можно было пересчитать по пальцам. Как правило, женщины выживали, давая мужчинам то, чего те жаждали больше всего. Хозяйка этого дома не исключение.       Ее округлившийся живот и дети, играющие на крыльце, вживую иллюстрируют еще один странный феномен, с которым я столкнулась после колонизации, — отсутствием контроля рождаемости. За последние пять лет мне довелось принять бесчисленное количество родов, хотя дети в большинстве своем были нежеланными. Латекс можно использовать только один раз, а противозачаточные таблетки, даже если их удавалось найти, были сплошь просроченными. За два года каждая здоровая женщина детородного возраста превратилась в ожившую картинку из учебника по Средним векам. Мне доводилось встречаться с женщинами с пятью отпрысками, причем всем было меньше пяти лет.       Малдер выходит из дома и сухо кивает мне. Я обхожу сидящих на деревянных ступеньках детей — темноволосого малыша и еще одного мальчика пяти-шести лет — и подхожу ближе. И внезапно узнаю эту женщину. Мы встречались и раньше. По выражению ее лица видно, что она тоже меня помнит и, судя по всему, ничуть не рада меня видеть. Малдер угрожающе смотрит на блондинку, и очевидная неприязнь в ее глазах сменяется равнодушным раздражением.       А потом я вспоминаю: это же одна из осведомительниц Малдера. Работала в ООН. Как же ее звали? На "м"… Миранда? Матильда? Какая, впрочем, разница? Теперь она просто шлюха. Наверняка какой-нибудь мужчина за ней приглядывает: невозможно даже представить, чтобы она выжила тут одна. Я замечаю, что Малдер уже чинит что-то во дворе, а мальчишки увязываются за ним. Они явно его знают, стало быть, он часто сюда захаживает. И тогда я понимаю, кто этот таинственный защитник Миранды/Матильды, ее Старший Брат.       Повторюсь — я его не осуждаю. На прощание мы оба сказали друг другу лишь одно: «Выживай любой ценой». Я сделала все, чтобы остаться в живых. Полагаю, Малдер поступил так же.       Еще немного, и я заставлю себя в это поверить.       Блондинка скрепя сердце наполняет мне ванну: для этого ей приходится принести пару ведер из колодца и нагреть несколько кастрюль на плите. Я с наслаждением окунаюсь в теплую воду: даже не припомню, когда мне в последний раз удалось вот так понежиться в ванне. Нашлись даже мыло, бритвы, шампунь и дезодорант. В Настоящем нет недостатка в вещах, но вот добыть их и довезти в целости и сохранности — уже гораздо более сложная задача. В магазинах, до которых мародеры не добрались сразу, еще остались товары с не истекшим сроком годности, а людей выжило слишком мало, чтобы возник их дефицит. Вот только никто не рисковал соваться в одиночку в неизведанные районы. Поэтому некоторые колонии организовали свои торговые пути, но их не хватало, и большинство поселений обеспечивали себя сами, торгуя тем, что имели, с любым желающим.       Стало быть, эти вещи принес ей Малдер.       У него нашлось время привезти шлюхе гель для бритья, но за пять лет не отыскалось свободной минутки, чтобы вернуться за мной.       Вытираясь полотенцем, я выглядываю в окно и вижу около ручья Малдера, который как раз протягивает старшему мальчику леденец. Тот скромно берет угощение и, усевшись рядышком с Малдером, кладет голову ему на плечо. Будь мы все еще в Прошлом, их можно было бы принять за бедных фермеров — сына с отцом или племянника с дядей, которые мирно наслаждаются теплыми лучами солнышка во дворе своего дома. Вот только сегодня утром я видела, как Малдер в упор застрелил невинного паренька, а час назад — едва не поднял руку на женщину.       Я не заплачу. Ни за что. Пускай в горле уже стоит ком, но обещаю, что не пророню ни слезинки.       Порой я начинаю сомневаться, что меня окружает реальность. Это как ночной кошмар, который вот-вот должен закончиться. Вся эта жизнь совершенно… сюрреалистична. Вторжение инопланетян, конец цивилизации… Похоже на фильм или какую-нибудь книгу. Люди даже шутят на эту тему: моя колония называлась «451», а предыдущая — «Альфа». Наркотики и алкоголь именовали «сомой». Существовали «не-лица» и «старшие братья», «воины дороги» и «дикари». Лидера повстанцев прозвали «Рэндаллом Флэггом», а женщин, которые не были шлюхами, — «Мартами» (2). Вот такой пост-аполкалиптический юмор.       На месте моей грязной одежды словно из ниоткуда возникает другая — чистая и удобная, и я одеваюсь, поражаясь тому, что вещи подходят мне идеально, и с любовью вспоминая шелк и кашемир: их можно добыть и сейчас, но они слишком непрактичны. В моде нынче то, что удобно: хлопок, деним, шерсть и кожа. В итоге получается этакий гибрид Безумного Макса и Джона Уэйна (3). Я высушиваю волосы на ветру и смотрю, как Малдер голышом купается в ручье, а капельки воды, покрывающие его мускулистые руки, сверкают на солнце, отчего его кожа словно бы сияет. Маленький мальчик, уже отмытый до блеска, сидит на берегу в комбинезоне «Ош-кош». Рубашки на нем нет, а маленькие желтые рабочие ботинки — точь-в-точь такие же, как у Малдера. Одной рукой он держит его пистолет и нож, а другой — леденец, который приберег на потом. Этому ребенку наверняка не больше четырех.       Детям не разрешают играть с оружием, Малдер. Им сперва дают сладости, позволяют вымазаться с ног до головы, а только потом купают. Даже я это знаю.       Я вспоминаю, как Малдер дразнил меня, когда однажды в Прошлом мы работали под прикрытием в качестве супружеской пары, шутки ради покрикивая приказным тоном и изображая деревенский говорок. Мне тогда с трудом удалось удержаться от смеха и не влепить ему за это. Малдер всегда до ужаса боялся моего крутого норова и точно знал, когда следует остановиться.       Но если вот этот мужчина, что выглядит в точности, как Малдер, начнет отдавать мне приказы, я подчинюсь немедленно, какими бы они ни были — сесть в машину или раздеться и встать на четвереньки. И ни за что в жизни я не стану задавать лишних вопросов или давать советы по воспитанию маленьких мальчиков.       То, что он до сих пор довольно ласков со мной, не значит, что так будет и впредь. Я приучена замечать опасность сразу, если на то есть основания.       Господи… Что же с ним случилось?       Малдер возвращается к дому, приглаживая все еще влажные после купания волосы, и открывает капот стоящего во дворе пикапа «шеви», а мальчик, усевшись на левое крыло, молча протягивает ему инструменты и внимательно следит за работой. Он быстро подправляет что-то, и мотор, прокашлявшись, оживает. Надо же, мой Малдер не мог починить даже протекающий кран. Женщина подносит ему тряпку, чтобы утереть пот с лица, и стакан. Мне воды не предлагают. Очевидно, она меня терпеть не может. Неудивительно, на ее месте я бы себя тоже невзлюбила.       Сейчас уже день, до заката осталось всего несколько часов. Я не хочу проводить здесь ночь, Малдер, только не в одном доме с ней. Не хочу лежать и слушать из-за стенки, как ты занимаешься с ней сексом. И не хочу, чтобы она с ненавистью подслушивала, как ты занимаешься сексом со мной. Пожалуйста, только не напоминай мне таким образом, что я принадлежу тебе точно так же, как она. Последнюю мысль я стараюсь подумать как можно «громче».       Со стороны кукурузного поля появляется какой-то человек, тоже показавшийся мне знакомым. В одной руке он, как и все теперь, держит ружье, а другой руки нет, и пустой рукав безвольно болтается в такт его шагам. Крайчек. Интересно, хорошо ли он стреляет одной рукой? Мужчины обмениваются мрачными взглядами, а тот мальчик, что постарше, подбегает к Малдеру и прячется у него за спиной. Крайчек искоса смотрит на меня, и Малдер в качестве предупреждения кладет руку на кобуру. Наш давний враг оборачивается и, не сказав ни слова, вновь исчезает среди кукурузы, а малыш бежит за ним. Видимо, Малдер стреляет лучше. Мне и в голову не пришло в тот момент волноваться о том, что он сам может предложить меня другому мужчине. Малдер не из тех, кто любит делиться.       Женщина приносит мне на проверку грязного младенца, девочку. Я объявляю ее здоровой, но немного недокормленной. Женщина кивает и возвращается в дом, с грохотом захлопнув за собой дверь и так и не заговорив со мной ни разу. Стоило бы проверить и ее состояние, и здоровье других детей, но меня об этом не просят. Малдер заводит машину, я сажусь внутрь, несказанно благодарная ему за решение уехать, и не задаю никаких вопросов, зная, что все равно не хочу слышать ответы. Старший ребенок перелезает прямо через меня на заднее сиденье и устраивается там, с забавной неуклюжестью пристегнув ремень.       А Малдер молча направляется по шоссе в сторону исчезающего солнца.       Мы проводим ночь в очередном заброшенном доме: мальчик засыпает, свернувшись калачиком у меня на груди, а Малдер прижимается ко мне сзади. Это выглядит какой-то дикой пародией на дружную семью. На мгновенье у меня мелькает мысль, что Малдер, возможно, просто ждет, чтобы я привела себя в порядок перед сексом, но, кажется, дело не в этом. Может, он и вовсе не думал о том, чтобы заняться со мной любовью. Сама не знаю, что было бы предпочтительнее. Я до сих пор не выяснила, как зовут мальчика и с какой стати он вообще поехал с нами. Как и Малдер, ребенок почти ничего не говорит.       Утром путь возобновляется, и мы снова едем на запад. Я уже вижу вдали, на горизонте, серые очертания Скалистых гор. Мили пролетают одна за другой, воздух постепенно остывает, и шорох шипованных шин об асфальт понемногу убаюкивает меня.

***

Изучение черных дыр наводит на мысль о том, что Бог не только играет в кости, но порой бросает их туда, где никто не видит. Стивен Хокинг

***

      Бункер походил на военный корабль: огромная куча железа, выкрашенная серой краской. Снаружи не проникало ни единого звука, который подсказал бы нам, что там происходит: продолжается ли сражение или планета уже пала. Малдер сказал, что корабли заняли свои места и вскоре должны были приступить к сбору «образцов». Такое слово он использовал, и, стало быть, в таких терминах думали о нас пришельцы. Повстанцы проигрывали. Люди умирали. Малдер, закрыв глаза, перебирал, словно радиостанции, чужие мысли, но не смог «найти» мою мать и братьев. Впрочем, это ничего не значило: мыслей было слишком много, а он только слышал их, но не всегда знал, кому они принадлежат.       В бункере хватило бы места и припасов на несколько сотен человек, но нас был всего-то десяток. Судя по всему, снова наступила ночь. Ориентироваться можно было только на часы: внутри бункера отличить день от ночи не представлялось возможным. Мы бесцельно бродили по коридорам, пытаясь разобраться в этом лабиринте. Малдер увел меня в комнату на этаже, который полностью принадлежал нам, и я без возражений последовала за ним. Это и стало первым сделанным мной шажком на пути к тому, чтобы превратиться в собственность. Когда дверь захлопнулась, я села на кровать, закрыла лицо руками и заплакала.       Мне было стыдно проявлять такую слабость, но еще труднее — сдерживаться дальше. В последние часы стряслось столько всего, что события не успели уложиться у меня в голове, и мне безумно хотелось забыться хоть ненадолго.       Пока я буквально содрогалась от рыданий, Малдер нежно обнимал меня, и по его щекам тоже время от времени катились слезы. Я чувствовала его у себя в голове: нежное, осторожное давление. Мягкая попытка разобраться, как я себя чувствую, и более настойчивое желание услышать мои мысли. Он явно ощущал мое горе, мое потрясение, но его эмоции оставались для меня загадкой. Лишь рано утром я наконец забылась, положив голову Малдеру на грудь, но вновь проснулась, услышав, как он внезапно подскочил и шумно выдохнул.       — Они затихли.       — Кто затих? — шепотом спросила я, как будто пришельцы могли услышать нас на глубине пятнадцати метров под землей, сквозь шесть метров бетона и стали.       — Мысли… Внезапно стало очень тихо. — Малдер вслушивался в темноту, пытаясь настроиться на нужную волну и понять, что происходит. — Грибовидные облака, Скалли… Это ядерные взрывы. Они уничтожили города.       — Инопланетяне?       — Нет, мы сами.       Господи, каково это — слышать, как умирают миллионы людей? …       — А пришельцы все еще здесь?       — Да… Им нужен я. Они ищут меня.       — Зачем, Малдер?       — Знают, что я их слышу. Хотят, чтобы я помог им общаться. Но не могут меня найти и поэтому… поэтому ищут тебя. По чипу, который у тебя в шее. Я их слышу. Пока они еще не вычислили, где ты, но вычислят, и скоро. Они не смогут использовать тебя в своих целях, ведь ты вакцинирована, как и я. Ты нужна им только затем, чтобы добраться до меня.       Ему придется бежать, придется бросить меня, чтобы его не нашли Серые. Вот только куда? Мы же заперты за тоннами стали.       Только несколько лет спустя я вдруг осознала, что ни разу даже не подумала сама покинуть бункер и отвлечь внимание пришельцев на себя, чтобы Малдер мог остаться там.       — Взрывы все еще звучат, Скалли. Города пылают. В этой сумятице у них пока нет времени меня искать. У нас есть еще несколько часов, а потом мне придется уйти.       Больше было не о чем разговаривать. Мы сидели вдвоем в пустой, темной комнате с голыми бетонными стенами на слишком узкой и слишком короткой кровати. И я поцеловала его. Не так, как мне мечталось раньше, а жадно, страстно, испуганно, как утопающая. Мне отчаянно хотелось зацепиться за что-то — что-то нормальное, что-то постоянное, что-то надежное. Мир менялся прямо на моих глазах и так быстро, что все эти перемены пока просто не укладывались у меня в голове.       Малдер вел себя гораздо нежнее и целовал меня так, будто пробовал на вкус изысканный десерт. Он начал заниматься со мной любовью так же, как прикасался ко мне все эти годы — осторожно, шаг за шагом исследуя новую территорию и ожидая моей реакции, прежде чем продолжить. Он задавал темп и действовал, а я послушно подчинялась, как перепуганная девочка-подросток, отдающая свою девственность соблазнившему ее учителю. И в конце концов Малдер перестал надеяться, что я начну участвовать в процессе так же активно, как он сам, и уложил меня на грубые простыни, благоговейно оглядывая мое тело, запоминая каждый сантиметр, прекрасно зная, что может никогда не увидеть его снова. Я никогда не думала, что стану вести себя в постели с ним настолько пассивно, но в ту ночь не в состоянии была дать ему больше. Несмотря на не самый подходящий момент, я никак не могла просто отпустить его, даже не попытавшись показать, как сильно его люблю.       Так я себя утешала — заверениями в том, что мною движет лишь любовь.       Меня не оставляло ощущение, что Малдера отвлекают мысли, звучащие в него в голове, отвлекают эти непрекращающиеся крики за стенами бункера. Отвлекают и отнимают у меня.       — Здесь только я, Малдер. Войди в меня, — прошептала я, и давление у меня в голове усилилось, пока я не сумела заставить себя перестать прислушиваться к собственным мыслям. Мое тело ответило на его вторжение краткой вспышкой боли, и Малдер, словно пытаясь загладить вину, коснулся моих губ своими. Я остро ощущала обуревавшие меня эмоции, но в моем сознании не осталось места для их осознанного восприятия: никакого осмысления — никаких сомнений. Женщину, которая никогда не могла полностью отрешиться от своих мыслей и целиком отдаться сексу, это должно было бы напугать своей новизной, но я уже не могла чувствовать страх. Только мучительную смесь боли и наслаждения, накатывающую на меня, словно волны, одна за другой. Малдер разделял со мной мое удовольствие, что только усиливало его собственное, а я позволила ему просто играть на своем теле, как на скрипке. Он кончил, потому что чувствовал, что кончаю я, и наоборот. Круг замкнулся.       Когда мы оторвались друг от друга, Малдер продолжал слушать мои мысли. Мои страхи. Мои желания. В ту ночь он познал меня целиком.       — Они нашли тебя, Скалли, и скоро будут здесь. — Услышав эти слова, я немедля вскочила: Малдер, уже одетый, сидел на краю кровати. — Я люблю тебя. И попрошу Скиннера о тебе позаботиться. Оставайся с ним. Я слушал всех: здесь нет никого надежнее него. Он не даст тебя в обиду, но… ты ему нравишься, Скалли. Делай, что он скажет, хорошо? Я приду за тобой, как только смогу. А до того времени — просто постарайся выжить. Любой ценой. Неважно, какой. Я не стану задавать вопросов.       Тысяча мыслей наводнили мой разум. Нет, не бросай меня… Беги, Малдер, главное — чтобы они тебя не поймали… Возьми меня с собой… Я не хочу оставаться со Скиннером, я хочу быть с тобой… Я сама могу о себе позаботиться… Когда… когда ты сможешь вернуться? Быстрей, уходи быстрей… Я тоже люблю тебя, Малдер… Пожалуйста…       Но он уже ушел: из коридора до меня донесся звук его затихающих шагов. Я побежала за ним, надеясь догнать, и услышала, что Малдер говорит со Скиннером.       — Позаботьтесь о ней, сэр. Я уже знаю, что происходит с женщинами снаружи, и не хочу, чтобы Скалли оказалась на их месте. Я сделаю все, чтобы пришельцы до вас не добрались, но благополучие Скалли — ваша ответственность. Только ваша. Не позволяйте никому… Берегите ее, сэр.       Судя по его следующим словам, Малдер услышал мои мысли.       — Прости, Скалли. Иди обратно, это лишнее для твоих ушей. Выживай. Никаких вопросов.       Вернувшись в промозглую комнату, я легла на все еще влажную простынь и, свернувшись калачиком, тихо заплакала. Где-то в конце коридора лязгнула двадцатитонная дверь, а потом с гулким стуком закрылась.

***

Отнюдь не в кости играет Бог со Вселенной, а ведет неописуемо сложную игру, которую сам же и придумал. И если взглянуть на это с точки зрения других участников (то есть просто нас всех), то она гораздо больше напоминает разновидность покера, в который играют при неограниченных ставках в абсолютно темной комнате перевернутыми картами, причем с крупье, который вообще не объяснил вам правил и все время загадочно улыбается. Нил Гейман и Терри Пратчетт

***

      Мы останавливаемся за каким-то зернохранилищем, чтобы перекусить и дать непоседливому мальчишке размять ноги. Я спрашиваю, как его зовут, а Малдер тем временем огромным охотничьим ножом режет для ребенка яблоко, предварительно счищая кожицу. Так всегда делала моя мать. Он в ответ только пожимает плечами, не сводя с меня своих больших, слишком взрослых зеленых глаз.       — Просто Малыш, — отвечает Малдер, а тот кивает, так и не издав до сих пор ни единого звука. Впрочем, Малдер, кажется, и без слов прекрасно понимает, что нужно мальчику (и мне), хотя, на мой взгляд, с количеством еды, которую он пытается скормить мальчишке, вышел явный перебор. Прихватив ружье, Малдер исчезает в высокой траве, перемежающейся редкими рядами кукурузы. Примерно через двадцать минут звучит выстрел, и в траву падает огромный гусь. Наш будущий ужин.       — Не бойся, он тебя не обидит.       Стало быть, мальчик все же не немой. Надо же, а я уж думала, что умение говорить превратилось в утраченное искусство. Его слова — неторопливые, взвешенные — этому ребенку явно не по возрасту и сразу воскрешают у меня в памяти Гибсона Прайса.       — Он везет тебя в безопасное место. Ты ему нравишься.       — Ты что, слышишь мысли, как он? — спрашиваю я, и мальчик в забавном, по-детски преувеличенном жесте кивает головой, прямо как настоящий четырехлетка. Самодовольная ухмылка появляется у него на губах, а в глазах загорается шаловливый огонек. Этот ребенок очень напоминает мне кого-то из Прошлого…       Малдера. Он напоминает мне Малдера.       Это его сын.       Второй малыш и младенец — дети Крайчека или еще какого-нибудь мужчины, но этот ребенок — определенно сын Малдера.       Малдера и той шлюхи.       Второй выстрел, и еще одна птица шлепается о землю. Малдер, судя по всему, голоден. Вернувшись, он закидывает жирных гусей в багажник машины, и мы вновь трогаемся в путь. На запад. Все дальше и дальше.

***

История ученого, который живет верой в силу разума, походит на дурной сон. Взобравшись на горы незнания, он, кажется, вот-вот вскарабкается на самый верх высочайшего пика, но, преодолев последнее препятствие, встречает там богословов, которые сидят на этой вершине уже несколько веков. Роберт Ястров

***

      Первой проблемой, настигшей обитателей бункера, стала смертельная скука. Делать было совершенно нечего, дни уныло тянулись один за другим, перетекая в недели, а потом — в месяцы. Фрохики готовил, Скиннер и Байерс следили за генератором и станцией водоснабжения, но все остальные категорически не знали, куда себя деть. Я попыталась поначалу делать работу на кухне, но после первого же раза была отстранена по итогам анонимного голосования. С ума сойти, до чего же мне «повезло» — оказаться запертой в одном бункере с Ньютом Гингричем и Пэтом Робертсоном (4). Неужто Скиннер не мог отыскать кого-нибудь поинтереснее? Где бы Малдер ни был, он наверняка по полу катался от смеха.       Лэнгли пытался настроить ноутбук и подключиться к местной допотопной системе связи, но так и не обнаружил сигнала. Больше не существовало сетей, к которым мог бы подсоединиться модем, не осталось ни одной станции общественного или кабельного телевидения. Но вскоре Лэнгли умудрился починить старое любительское радио. Каждую свободную минутку Стрелки перебирали частоты в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни — прямо как проект SETI (5), а я частенько составляла им компанию и, изнывая от скуки, уныло вслушивалась в помехи. В один прекрасный день я по обыкновению сидела вместе с парнями и предавалась мечтам, когда внезапно услышала крик Лэнгли:       — Это же Рэнди! С вас, говнюки, миллион долларов!       Сквозь треск послышался мужской голос:       — Вот он, прямо здесь, я его использовал в качестве туалетной бумаги…       Джеймс Рэнди (6). Знаменитый скептик. Мой герой и заклятый враг Малдера. Это его голос сейчас доносился из динамиков — наша единственная связь с миром, оставшимся за этими взрывозащитными дверьми. Из радио лился голос Джеймса Рэнди, а я сидела за завтраком рядом с Пэтом Робертсоном, накануне проиграв Ньюту Гингричу в пятикарточный стад (7) последнюю пластинку жвачки. Да, у Бога определенно своеобразное чувство юмора…       По словам Рэнди, пришельцы, кажется, уже собрали все образцы «хомо сапиенс», которые намеревались взять с собой. Летающие тарелки исчезли, а вместе с ними — безликие повстанцы. Крупные города лежали в руинах, и Рэнди со времен Прошлого так и не встретил пока ни одного живого человека. Когда началось вторжение, он плыл на лодке вместе со своей собакой и две недели спустя вернулся на берег, где и обнаружил, что ни его дома, ни семьи больше нет. Они остались вдвоем — он и его старый пес – и, обустроившись в башне маяка у океана, терпеливо ждали.       И тут же, сама собой, родился вопрос: сидеть и дальше в бункере или выйти наружу? Скиннер и Стрелки проголосовали за то, чтобы остаться, но все остальные мечтали скорее выбраться оттуда. Меня вообще никто не спросил: общество в тот момент уже менялось.       Наконец было принято компромиссное решение — отпереть замки, но остаться внутри. Скиннер и Байерс открыли тяжелую серую дверь, навалившись на нее всем своим весом. Петли заскрипели, и новый мир предстал перед нами во всей своей красе.       Снаружи не осталось ничего живого, кроме оленей, пасущихся в руинах курорта, и собак, разыскивающих своих хозяев. Людей не было. Малдер оказался прав: мир словно внезапно затих.       Мы оказались в довольно выгодном положении во всех смыслах этого слова. Во-первых, у нас всегда оставалась возможность спрятаться в нашей непроницаемой «крепости». Во-вторых, у меня было медицинское образование, у Стрелков — техническое, а у Скиннера и нескольких его друзей — военная выучка со времен службы на флоте. Ну, а у политиков… что ж, у них было множество мнений и идей. Города поблизости уцелели во время взрывов, а значит, радиация не представляла угрозы. А нам теперь предстояло отстроить себе новое жилище.       Конечно, не мы одни знали про бункер. Вскоре из лесов и с дорог, ведущих к долине, стали появляться мужчины с оружием в руках и с рюкзаками на спине. Некоторые из них происходили из этих краев и прожили всю жизнь в горах, другие были в Прошлом военными, которым удалось пережить взрывы, восстания и пчел. За шесть месяцев в колонии «Альфа» осело больше сотни человек, и ежедневно прибывали все новые и новые. Альфа-самцы. Название говорило само за себя: Скиннер никогда не был тихоней.       Разумеется, я взрослая, вполне самостоятельная женщина и могла постоять за себя. И, разумеется, не все мужчины на планете — маньяки-насильники. Но тот факт, что я была в колонии единственной женщиной, отнюдь не облегчал мне существование и со временем вынудил замкнуться в себе. Стоило лишь на секунду замешкаться, как откуда-то, словно по волшебству возникала целая толпа поклонников, готовых помочь с чем угодно: носить дрова, мыть посуду, стирать одежду в ручье. Их взгляды преследовали меня целый день — вездесущие и страждущие.       Последней каплей стал тот день, когда я принимала ванну, которой мне, само собой, служила речка, и в процессе обнаружила, что за мной внимательно наблюдает целая кучка обожателей, готовых сидеть под дождем, лишь бы на меня поглазеть. Я сказала об этом Скиннеру, и в следующий раз он вызвался меня сопровождать. Предполагалось, что он будет смотреть в другую сторону. Теоретически. Я чувствовала бы себя комфортней, если бы охраной мне служили Стрелки, но эти парни не внушали другим мужчинам такого благоговейного ужаса, как Скиннер.       Его не раз просили уступить меня ненадолго и чего только не сулили за это. Все априори полагали, что мы тайные любовники. Лестно, что и говорить, когда за пятнадцать минут с тобой кому-то не жаль расстаться аж с двумя коровами: над этим предложением мы хохотали двое суток кряду. Скиннер ни разу не сказал, о чем они говорили с Малдером, и ни разу не сделал ничего, что можно было бы расценить как сексуальный намек. Он просто заботился обо мне, брал меня с собой, когда мог, и приставлял ко мне охрану, когда вынужден был уйти. В колонии образовалось несколько гомосексуальных пар, которые вскоре ее покинули, но подавляющее большинство ее обитателей интересовала я одна. Мужчины приносили мне вещи, которыми, по их мнению, можно было меня подкупить, наперебой рвались помогать мне на кухне. Одни – те, кем двигало не столько желание, сколько одиночество, — вели себя пристойно и смиренно принимали мое вежливое «нет». Другие, сказать по правде, вскоре начали меня пугать: к тому моменту колония «Альфа» стала довольно-таки суровым местечком. Малдер вновь оказался прав: мне требовалась защита, как бы ни раздражал меня сей факт. В этом новом обществе сильные процветали, а слабые страдали. Я принадлежала к категории последних. Выжить одной не представлялось возможным, но и существование в колонии с каждым днем делалось все невыносимее.       Один мужчина стал для меня большой проблемой с самого момента его появления в «Альфе». Он приехал с юга, из самого Теннеси, и явно приходился ближайшим родственником семейке Пикок. Прямо скажем, не семи пядей во лбу и из тех, кто упорно не понимает слово «нет». Дело кончилось тем, что однажды ночью он просто вломился ко мне и успел содрать с меня ночную рубашку, прежде чем на мои крики сбежались остальные. Когда мужчину вышвырнули вон, другие от смущения просто замерли на месте и тупо смотрели, как я сижу на кровати, не предпринимая никаких попыток помочь или уйти. Разогнать их сумел только вернувшийся с дежурства Скиннер. Он накинул на меня плед и остался со мной, пока я не успокоилась.       А успокоилась я далеко не сразу.       Дело было не в том, что на меня напали: видит Бог, во время работы в «Секретных материалах» такое случалось не раз и не два. Гораздо больше ужасали две вещи. Во-первых, до меня наконец в полной мере дошло, что я не в состоянии защитить себя. Вдруг, ни с того ни с сего я стала беспомощной, зависимой, и это злило меня не на шутку. Выводило из себя. Агент Дана Скалли, доктор медицины, — кто угодно, но не слабачка. Во-вторых, теперь я ясно видела, что мне не на кого было положиться, кроме Скиннера или такого же, как он. Лэнгли, Байерс и Фрохики защищали бы меня, пока живы, но живыми они оставались бы недолго. А другие не трогали меня лишь потому, что считали женщиной, принадлежащей Скиннеру, и боялись навлечь на себя его гнев.       Да, мир быстро перестал быть приятным местом.       Вариантов при таком раскладе оставалось немного: выбрать мужчину, который будет меня защищать, или остаться с тем, кого и так уже выбрали для меня.       В ту ночь я поняла, что Малдер оказался прав кое в чем еще: сказать, что я нравилась Скиннеру, — значит выразиться весьма мягко. Нравилась настолько, что он не воспользовался ситуацией даже в ту ночь, когда я позволила бы ему это с легкостью. Даже с радостью. Нет, он просто остался со мной, пока я не успокоилась достаточно, чтобы посмотреть в лицо остальным мужчинам, а потом провел меня по лестнице к своей комнате, точно зная, что тем самым подаст правильный сигнал всякому, у кого еще осталась мысль притронуться ко мне. Скиннер расчистил для меня вторую кровать, накинул на меня плед и сидел рядом на полу, пока я не заснула. Так и проходила каждая ночь в течение нескольких месяцев.       На следующее утро Скиннер велел мужчине из Теннеси покинуть колонию. Тот отказался, и тогда Скиннер убил его выстрелом в голову — просто-напросто казнил. В глазах у него в тот момент застыло точно такое же выражение, что я видела сейчас у Малдера. Так Скиннер стал неоспоримым лидером. Отныне никто не рисковал ему перечить.       Жизнь продолжалась. Тяжело признаваться, что я стала собственностью, но так оно и было.       Я снова начала молиться.       Я молилась своему католическому Богу и Богу-часовщику (8), в которого верил Малдер, да и вообще любому богу, готовому внять моим словам. Молилась, чтобы Малдер вернулся, чтобы моя семья уцелела, чтобы выжила я сама. Мне казалось, что эти молчаливые молитвы будут звучать убедительнее, если встать на колени, поэтому я стелила толстый плед на полу в импровизированном стоматологическом кабинете и днем молилась там, укрывшись от любопытных взоров. После того, как Скиннер несколько раз застал меня там, он принес мне Библию, статую Мадонны, свечи и розарий (9), чтобы я могла соорудить что-то вроде алтаря. На развороте Библии было чьей-то рукой набросано семейное древо — имена людей, которые умерли, тогда как я все еще жила. Эти имена тоже звучали в моих мольбах.       Мать гордилась бы мной, доведись ей узнать, сколько времени я провожу в беседах с Господом, сполна восполнив период безверия, пришедшийся на время моей болезни. Иногда до меня доносился какой-то шорох, и, обернувшись, я видела рядом с собой какого-нибудь сурового мужчину, чьи губы тоже двигались в безмолвной молитве. Что он говорил Богу? Просил прощения за свои грехи или молил о безопасности своих любимых? Умолял даровать ему спокойную смерть или сил, чтобы выжить? О чем вообще молились другие люди?       Они никогда не заговаривали со мной первыми: видимо, таков был приказ Скиннера. Но мне было приятно, что не я одна искала утешения в религии.       В те месяцы ко мне вернулась вера в Царствие небесное и в спасение, а Малдер, судя по всему, обратился к чему-то иному. Не думай, Малдер, будто я не понимаю, на что это похоже — желание отрешиться от всего мира. Очень хорошо понимаю. И Бог отвечает на молитвы, Малдер, но иногда отвечает отрицательно, и совсем неважно, как долго и как отчаянно ты его умоляешь. Вера — это способность принять любой Его ответ.       И в конце концов всегда приходит момент, когда ты встаешь с колен и начинаешь жить дальше.       Мужчины часто приходили ко мне в клинику в обществе Байерса, сопровождавшего их с ружьем в руках. Я даже сделала смертельные инъекции тем двум, кого случайно выжившие пчелы заразили вирусом. Иначе их все равно застрелил бы Скиннер, пока не вылупились Серые, так что мне удалось убедить себя, что это убийство из милосердия.       Нам было известно, что где-то неподалеку находилось здание медицинского колледжа, и я составила список необходимых вещей: даже нарисовала картинки, чтобы мне принесли нужные инструменты. Сама я пойти не могла, даже со Скиннером и охранниками. В группе мужчин легко бы опознали женщину, и это навлекло бы на всех опасность. Свободы у меня теперь было не больше, чем у заточенного в клетке пленника. Я отнюдь не драматизирую: в «Альфе» была одна женщина и двести мужчин, а уж сколько бродило в лесах неподалеку — одному Богу известно. Так я оказалась в ловушке.       И единственное, что мне оставалось делать, — ждать Малдера. Но Бог всякий раз отвечал мне «нет».       Однажды ночью я почувствовала какое-то пульсирующее давление у себя в голове, как при мигрени, но без боли. Это походило на мягкие прикосновения доктора, ощупывающего больному живот. Затем давление усилилось, и я поняла, что это Малдер: он все еще жив и слушает мои мысли откуда-то издалека. Это умение сохранилось у него даже после того, как улетели корабли. Я легла на раскладушку и мысленно поприветствовала его. Скиннер спал и негромко храпел в своей постели, повернувшись лицом к стене, и мои руки скользнули вниз по телу: я знала, что Малдер тоже сможет почувствовать эти ощущения. Вскоре меня накрыл сон, а поутру Малдера уже не было.       Пока я жила в «Альфе», то часто ощущала его присутствие: как правило, ночью, но иногда и днем. Он слушал меня, чтобы убедиться, что я цела. Я же никак не могла узнать, где он и почему не возвращается. Все, что мне было известно, — что он жив и бродит где-то в огромной пустыне за пределами этих стен.       Однажды Скиннер зашел ко мне в кабинет и пожаловался, что у него в голове «какие-то странные ощущения». Я осмотрела его, но не нашла никаких признаков неврологических заболеваний или других болезней. Он заверил меня, что у него нет никаких болей, так что я отправила его обратно строить загон для скота и велела вернуться, если они появятся. Мужчины частенько выдумывали себе какие-нибудь недомогания, чтобы найти предлог повидаться со мной, и у меня возникло подозрение, что Скиннер преследовал те же цели. На него это, конечно, совсем не походило, да и посмотреть на меня он и так мог без всяких помех, но ничего другого мне тогда в голову не пришло. К тому времени, когда наступило время ложиться спать, ощущения, на которые он жаловался, никуда не делись, и это меня не на шутку обеспокоило. Я проверила Скиннера снова и вновь удостоверилась, что он в прекрасной форме: складывалось впечатление, что регулярные физические нагрузки на свежем воздухе пошли ему только на пользу. И тем не менее Скиннер продолжал повторять, что ему не дает покоя какое-то безболезненное пульсирующее давление, как будто кто-то ощупывает его изнутри.       И вот тогда я наконец поняла. Это был Малдер. Малдер слушал его. Слушал долго и напряженно — гораздо дольше, чем требовалось, чтобы собрать информацию о нашей группе или о нас со Скиннером. Малдер хотел почувствовать то, что чувствовал Скиннер. И я знала, что именно.       Это означало, что он никогда не сможет вернуться за мной.       Что Бог снова ответил мне «нет».       А вера — это умение принять любой Его ответ.       Я не стала объяснять все это Скиннеру: едва ли он хотел, чтобы с нами в постели оказался третий, который, как известно, всегда лишний. И поэтому просто сбросила одежду и встала перед ним в молчаливом ожидании. Птички, пчелки и обезьянки, Малдер. Птички делают это, пчелки делают это, даже доктора наук делают это (10). Я просто закрыла глаза и разрешила рукам Скиннера ласкать меня.       Скиннер не стал задавать мне никаких вопросов той ночью. После я вернулась в свою кровать и заснула там в одиночестве.       — Это был Малдер, верно? — спросил Скиннер на следующее утро. Я кивнула, и он ушел. Привычное выражение его лица — строгое и непроницаемое — не изменилось ни на йоту.       В следующие недели между нами все оставалось, как прежде, и Малдер тоже перестал слушать меня. Я заполняла свой досуг тем, что зашивала раны, вытаскивала занозы и даже — предмет мой особой гордости — выполнила аппендэктомию с позеленевшим от ужаса Байерсом в качестве ассистента. Я знала, что он тоже весьма и весьма ко мне неравнодушен, как и Скиннер. Разница между ними была одна, но существенная — Скиннер мог меня защитить.       И я ненавидела себя за то, что превратилась в человека, которому в голову приходят подобные мысли.       В колонии меж тем разгорались новые распри. Большинство населявших ее мужчин были теми, кого в Прошлом мы с Малдером считали своими главными врагами. Тайные правительственные агенты, люди в черном и спецназовцы, многие из которых были привиты, военные и охотники — люди с хорошо отточенными навыками выживания, не попавшие под действие вируса. Скиннеру было далеко не так просто удерживать власть, и чем дальше, тем больше я становилась для него обузой. Если в один прекрасный день он окажется низвергнут с позиций лидера, я стану первой жертвой и, скорее всего, вопреки собственной воле перейду во владение следующего. А желающих хватало. Главенство в колонии «Альфа» обладало целым рядом приятных бонусов: отличным бункером, командой бывших военных, привыкших убивать, не раздумывая, хорошо организованными и защищенными торговыми путями и привилегией делить со мной постель.       Когда Скиннер в следующий раз пришел ко мне, мы занимались любовью с нежностью, но не обмолвились при этом и словом. Он только сказал, что Малдер снова слушает, и спросил моего разрешения. Я закрыла глаза в молчаливом согласии. Так и быть, Малдер, раз ты сам этого хочешь. Все повторилось спустя неделю, а потом случился перерыв на месяц. Я никогда не боялась Скиннера: он был хорошим и ласковым любовником, но я скучала по Малдеру. Скучала, зная, что он не придет и уже не слушает меня больше.

***

Я не обязан верить, что один и тот же Бог одарил нас чувствами, здравым смыслом и разумом — и при этом требует, чтобы мы отказались от их использования. Галилей

***

      Что-то не так. Мое тело, безвольное, как у тряпичной куклы, куда-то медленно летит, словно в состоянии невесомости. Неужели сила притяжения перестала действовать? Меня бы и это нисколько не удивило. В следующее мгновение я ударяюсь головой обо что-то твердое, и в глазах темнеет.       Что это? Дождь? Должно быть, поскольку я ощущаю влагу на лице. Раз капли все еще падают, значит, с гравитацией все в порядке. А потом до меня доносится голос Малдера. Наверное, я сплю, ведь он бросил меня. И никогда за мной не вернется.       Но нет, это в самом деле Малдер: держит мою голову на коленях и раз за разом хрипло повторяет мое имя, умоляя очнуться. Я с трудом приподнимаю отяжелевшие веки и вижу его глаза, полные тревоги и слез. Или это все-таки дождь? Через несколько минут у меня в голове проясняется, и я спрашиваю, что случилось.       — Машина перевернулась, — отвечает на мой вопрос мальчонка и с гордым видом добавляет: — А я был пристегнут.       Повезло тебе, Малыш. Я, мать твою, за тебя просто счастлива. Господи, такое ощущение, будто у меня в голове поселился рой шмелей.       Малдер только вытирает дрожащими руками мое лицо и повторяет снова и снова «Прости». Такое впечатление, что он в полной прострации и сходит с ума от беспокойства: у меня идет носом кровь, и это его, кажется, доконало. Мальчик меж тем продолжает рассказывать: на дороге словно из ниоткуда возникла огромная вымоина, машина рухнула в канаву, и я вылетела прямо через ветровое стекло. Малдер и Малыш, которые были пристегнуты, не пострадали, а я на несколько минут потеряла сознание. И у меня «нос кровил».       Ну и денек.       Надо было все-таки пристегнуться: силу притяжения, в конце концов, никто не отменял.       Я заверяю Малдера, что со мной все в порядке, но он словно не слышит и по-прежнему не отходит ни на шаг. Поэтому приходится рявкнуть на него что есть мочи, и от боли в голове застилает глаза, но зато это оказывает желаемый эффект, и Малдер перестает твердить одно и то же, как заведенный. Я остаюсь сидеть на дороге, чувствуя себя полной дурой, а он выправляет машину и, вырулив обратно, собирает рассыпавшиеся по дороге припасы.       Наверное, я спала до аварии, потому что сейчас никак не могу понять, где я: окружающий пейзаж совсем не похож на Канзас. Да и на Землю не особенно.       Вы посмотрите только, какие молодцы: мой лучший друг Малдер, неожиданно сменивший род деятельности и заделавшийся профессиональным киллером, и его незаконнорожденный сын, отпрыск какой-то шлюхи, уже почти загрузили багажник. Я не забыла упомянуть, что он теперь еще и медиум? Как и его мальчишка. И мы оба принадлежим этому человеку целиком и полностью.       Господи, как же голова раскалывается!       Малдер выбрасывает в канаву несколько разбитых бутылок и блоки вымокших в виски сигарет, а Малыш ухмыляется. Они обмениваются парочкой взглядов, и мальчик стремительно уворачивается, отчего внезапная пощечина в итоге не сбивает его с ног, а лишь оставляет на щеке красное пятно. Я тороплюсь вмешаться, до конца не веря, что Малдер только что ударил ребенка, и пытаюсь встать.       А Малдер тем временем предупреждает мальчонку:       — Не смей думать о ней в таком тоне.       Либо пощечина не была такой уж сильной, как мне показалось, либо Малыш просто не умеет плакать: тихонько извинившись, он принимается помогать мне, явно испуганный гневом Малдера и полученной от него взбучкой. А я так и замерла в одной позе — стоя на коленях на шершавом асфальте.       Малдер явно пристыжен. Он с минуту упорно разглядывает свои ботинки, а потом и вовсе куда-то исчезает на целых полчаса. К тому моменту, как он снова предстает перед нами, мальчик успевает помочь мне обработать ссадины на локтях и смыть кровь с лица и попутно объясняет, что обычно покупают на виски и сигареты — шлюх. Согласно его версии, он просто мысленно отметил, что Малдеру теперь все равно нет нужды платить за секс, ведь у него есть я.       Не уверена, что сама бы сдержалась и не устроила бы тебе хорошую выволочку, Малыш, если бы знала, о чем ты подумал. До физической расправы бы не дошло, конечно, но это уже слишком даже для меня. Я понимаю, этот ребенок не помнит времен, когда женщин использовали для чего-то еще, помимо секса, он еще маленький и слышит то, чего не понимает в силу возраста, и…       И я опять разревусь, если не возьму себя в руки.       Мой мозг со всем этим просто не справляется.       Малдер появляется так же бесшумно, как исчез. Я не собираюсь с ним заговаривать, и лучше ему даже не пытаться подслушать мои мысли. Пусть, если хочет, изобьет меня до полусмерти, но я не собираюсь молча наблюдать, как он обращается с собственным сыном.       — Прости, Скалли, это не повторится. — Судя по выражению его лица, он говорит искренне.       Я так хочу ему верить, что действительно верю. Он просто был не в себе из-за того, что я пострадала в аварии, и сорвался. Мой Малдер никогда бы не ударил ребенка.       Поднявшись я обнаруживаю, что с трудом держусь на ногах: меня шатает из стороны в сторону, и Малдер подхватывает меня на руки, а я бурно протестую. К моему величайшему изумлению, он отпускает меня без единого возражения. Я все время невольно жду, что Малдер станет меня к чему-нибудь принуждать, но вместо этого между нами установился странный баланс, позволяющий мне вновь ощутить себя сильной. Чувство, от которого я отвыкла за эти годы. И за одно это уже испытываю к Малдеру благодарность.       Он привычно дотрагивается рукой до моей спины, ведя меня к машине, а затем, когда я усаживаюсь на пассажирское сиденье, туго затягивает ремень безопасности. Я бы поцеловала его, если бы так не боялась, и поэтому только сжимаю его руку. Малдер продолжает вести машину к неизвестной мне цели, а Малыш сидит сзади и с блаженным видом поедает горсть за горстью мятные конфетки. Малдер вручил ему целый пакет, видимо, в качестве ветви мира.       Прости и ты меня, Малдер. Прости, потому что где-то в глубине души я ощущаю ответственность за то, кем ты стал.

Современная наука, творимая критичными умами, бестрепетно пытающимися проникнуть в самую суть природы, имеет дело не только с неоспоримыми фактами, но и с серьезными рисками: риском впустую потерять время, обжечься на неудачах, ничего не добиться. Это все равно что пытаться взломать невероятной сложности сейф, на котором установлен изощренный секретный замок, придуманный самим Господом Богом. Ричард Престон

***

      В конце концов мне пришлось задать себе вопрос: должен ли Скиннер стать для меня чем-то большим, чем просто временным суррогатом Малдера? Во многом он напоминал мне Джека и Дэниэла: старше меня, сильный, властный. Нас многое связывало в Прошлом, и это тоже привлекало. Но я больше не была ребенком, и мне уже не требовалась очередная реинкарнация отца. Все, чего я жаждала, — это безопасности. И чтобы Малдер вернулся за мной. Но этого никогда не случится.       Бог ответил мне «нет», и с этим придется жить.       А Скиннер был неплохим человеком.       Однажды после секса я не ушла к себе, а осталась с ним в постели. Скиннер занимался со мной любовью так, словно ступал на неизведанную территорию, куда не рисковал соваться ни один смельчак. Он ни разу не прикоснулся ко мне за стенами спальни и никогда не показывал, что мы были возлюбленными, потому что мы ими и не являлись. Моим возлюбленным был Малдер, а Скиннер — всего лишь любовником.       Правда, не поручилась бы, что он согласился бы с такой трактовкой.       Видимо, мы проспали, потому что проснулась я от стука. Это был Байерс: распахнув дверь, он увидел меня обнаженной, растянувшейся на широкой груди обнимавшего меня Скиннера. Я приоткрыла сонные глаза и встретилась с обвиняющим взглядом Стрелка.       Взглядом, которым он назвал меня шлюхой — не вслух, но четко и ясно — так же, как я назвала про себя мать Малыша. Одно дело — спасать свою жизнь, но предавать — совсем другое.       Байерс ничего мне не сказал, но это была первая и последняя ночь, когда я осталась спать со Скиннером.

***

Но мне и не требуется ответ. Меня не пугает то, что я чего-то не знаю, что я мог потеряться в нашей загадочной вселенной и существую в ней без всякой очевидной цели, ведь, насколько я могу судить, именно так и все и обстоит на самом деле. Но это не пугает меня. Ричард Фейнман

***

      Не успевает Малдер остановить машину, как Малыш перелезает по мне, словно по шведской стенке, и вприпрыжку мчится к выкрашенному синей краской дому. Молодой человек в очках открывает перед ним дверь, и мальчик с разбегу влетает внутрь. Мужчина – нет, подросток — улыбается мне и машет рукой, а Малдер заносит в дом наши вещи и двух подстреленных гусей. Когда я оказываюсь у входной двери, юноша стремительно сжимает меня в объятиях, приподняв над землей. Кто бы это ни был, он либо чрезвычайно радушен, либо питает заслуженное уважение к свирепому норову Малдера.       Но эти очки…       Гибсон.       Это Гибсон Прайс.       Ну конечно, он ведь мог слышать мысли так же, как Малдер. Точнее, может и сейчас. Если он до вторжения уже был заражен вирусом, то для Серых оказался бесполезен, а значит — вполне мог уцелеть. В Прошлом ему было лет десять-одиннадцать, следовательно, сейчас уже исполнилось пятнадцать или шестнадцать.       Гибсон! Не успев ни о чем подумать, я чмокаю его прямо в губы.       В комнате появляется молодая девчонка — разумеется, с огромным пузом. Малдер протягивает ей тушки гусей, и она выходит наружу, чтобы ощипать их, а я провожаю ее встревоженным взглядом. Девушка только-только вступила в период зрелости, и бедра у нее по-детски узкие. Ей явно не больше тринадцати, несмотря на высокий рост. Рожать ей будет непросто. Может, поэтому Малдер и взял меня с собой?       Господи, надеюсь, это хотя бы не его ребенок. Она же сама еще дитя.

***

И чем более я размышляю, тем более две вещи наполняют душу мою всё новым удивлением и нарастающим благоговением: звездное небо надо мной и нравственный закон во мне. Иммануил Кант

***

      Между прочим, покинуть колонию «Альфа» мне пришлось как раз таки из-за беременной женщины. Лидер другого поселения сделал нам предложение, от которого нельзя было отказаться, — обменять меня на их ветеринара, и пообещал вдобавок перестать нападать на наш бункер, а в дальнейшем объявить перемирие и даже рассмотреть возможность объединения. По словам ветеринара, жена лидера была беременна двойней, и им требовался настоящий врач.       Тогда я увидела в глазах Скиннера сомнение. Глава того поселения сказал, что у них жили женщины и другие гражданские, а это означало меньше внутренних распрей и большую стабильность. Среди женщин имелись даже бывшие проститутки, и это обещало мне защиту от домогательств. А Скиннеру становилось непросто удерживать порядок в колонии и одновременно бороться за бункер и за меня. Эта война на два фронта утомляла его чем дальше, тем больше. От чего-то придется отказаться, а я приносила больше проблем, чем пользы.       Скиннеру уже не приходило в голову поинтересоваться, чего хочу я сама. Мой бывший начальник, который всегда так уважительно, без намека на шовинизм относился ко мне и моей службе в ФБР, ничуть не интересовался моим мнением. Я возражала, я кричала, я спорила. Даже пыталась соблазнить его, когда он велел мне собираться.       — Малдер слушал только в первый раз.       Вот и все, что он сказал. Скиннер просто хотел расслабиться и потому лгал мне. Через десять минут я собралась и готова была уходить. За меня вступился Байерс, и Скиннер убил его одним выстрелом.       Больше никто не стал ему перечить.

***

Самое прекрасное, что мы можем испытать, — это ощущение тайны. Она источник всякого подлинного искусства и науки. Тот, кто никогда не знал этого чувства, кто не умеет остановиться и задуматься, охваченный робким восторгом, тот подобен мертвецу, и глаза его закрыты. Альберт Эйнштейн

***

      Девчонка жарит гуся на вертеле во дворе. Она похожа на индианку из тех времен, когда здесь еще слыхом не слыхивали о европейцах. В ее лице действительно есть индейские черты: наверное, она даже не полукровка. Черные волосы до талии, высокие скулы, длинные красивые ноги, выглядывающие из-под короткой юбки. Скорее всего, в момент вторжения она была совсем маленькой и жила в резервации, и пришельцы с пчелами ее просмотрели.       Сзади по ступенькам ко мне спускается Малдер и садится рядом, свесив ноги. Он снимает с меня шляпу, которую я обычно надеваю, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и распускает мои волосы. Они стали длиннее и доходят до плеч: проще их отрастить, чем пытаться ровно обрезать. Я чувствую, как он нежно перебирает пряди, распутывая их пальцами, а потом зарывается лицом мне в волосы и глубоко вдыхает.       И вспоминаю ощущение его прикосновений. Вспоминаю моего Малдера.       Он меж тем неторопливо заплетает мне волосы: наверное, научился этому много лет назад, причесывая Саманту, и затягивает снизу резинкой. Когда Малдер встает, я протягиваю руку за своей шляпой, но он лишь качает головой.       — Не надевай ее, — говорит он. — Здесь никто тебя не тронет.       Потому что теперь я его собственность. Я принадлежу Малдеру.       После ужина мы ложимся вместе, а Гибсон с девушкой наверху занимаются сексом. «Где же эти организации по защите детей, когда они так нужны?» — думаю я, прислушиваясь к звукам совершаемого преступления. Слава богу, там с ней не Малдер.       Мальчик, приютившийся рядом со мной, никак не успокоится: постоянно вертится и переворачивается с боку на бок. А потом шепчет:       — Гибсон не делает ей больно. Засыпай.       Я чувствую, как Малдер двигается позади меня, и мальчик тихо уходит. А минутой позже диван в гостиной со скрипом прогибается под его весом. Малдер проводит пальцами по моему плечу, по запястью, по животу, а потом кладет руку мне на грудь.       — Ты этого хочешь, Скалли? — Он и без того знает, что да, но ему нужно услышать, как я произношу эти слова. — Не надо бояться. Я не причиню тебе боли.       Мне хочется в это верить.       Малдер встает и раздевается. Шрамов на его теле существенно прибавилось с тех пор, как я последний раз видела его обнаженным. А затем просто ложится на кровать и ждет — так же, как я ждала Скиннера. «Если ты хочешь меня, то иди сюда, я здесь».       Я медлю. Когда мне было одиноко и страшно, не стоило труда вообразить, будто между нами и впрямь существует нерушимая связь — вечная любовь, как в сказках. Нетрудно было даже позволить своему читающему мысли спасителю соблазнить меня той ночью в бункере. Малдер, мой лучший друг и напарник, так и не ставший для меня тем возлюбленным, каким я представляла его в Прошлом. Но все же этот мужчина был почти, хоть и не совсем моим Малдером.       В темноте он берет меня за руку, и я вспоминаю, как он делал это раньше. Как поддерживал меня, спасал, любил, не задавая вопросов. Я покорно двигаюсь ближе, и Малдер притягивает меня к себе.       Он никогда и ни в чем не был пассивным, и конец света это не изменил. Его рука замирает у меня на бедре, мягким нажатием побуждая меня без промедления опуститься еще ниже. Его плоть проникает внутрь, давит все сильнее и сильнее. Я еще не совсем готова и стискиваю зубы, чувствуя болезненное трение. Мое тело с трудом впускает его в себя — с таким же ощущением, как когда слишком широко раскрываешь рот при зевке. Я втягиваю носом воздух, прислушиваясь к его прерывистому дыханию. Ну что, Малдер, теперь ты видишь, как сильно я тебя хочу? Ладонь перемещается чуть ниже, скользя по моей татуировке, а затем — ложится на талию, направляя меня, и я послушно двигаюсь в том ритме, который он задает. Оргазм захлестывает меня почти в ту же минуту, и я обессилено опускаюсь на его потную, покрытую шрамами грудь, пока Малдер продолжает подталкивать меня, все быстрее и быстрее, а потом его тело вдруг напрягается, дрожа, как натянутая струна. И лишь спустя время, уже засыпая, я чувствую его у себя в голове, читающего мои мысли.

***

Я нахожу невероятным, чтобы из хаоса образовался такой порядок. Должен быть определенный организующий принцип. Для меня Бог — это тайна, и в то же время Он объясняет чудо существования, почему что-то существует вместо ничего. Алан Сэндидж