Большая игра

Сначала их не было вовсе. Мы все рождаемся чистыми, без единой царапинки. Кожа гладкая и ровная. Затем мы взрослеем. Первые шаги, а затем падение на асфальт, который оставит на коленке царапину, а затем едва заметный шрам. Затем идут дружеские детские гулянки: катание на велосипедах, лазание по деревьям, идиотская идея срезать дорогу через колючки шиповника – мы постепенно обрастаем шрамами. Куда заметнее они становятся в подростковом возрасте – драка на парковке, разбитая бровь или вскрытые вены от осознания своей никчемности или другого заскока. Теперь они заметны и вызывают вопросы. Джон всегда был подвижным ребенком и еще в детстве обзавелся коллекцией ссадин и шрамов. Но самым главным экземпляром его наградила война. С неровными краями и выпирающий, его всегда хотелось отодрать, как корочку от не зажившей болячки, выровнять поверхность. Но позже Джон смирился и стал прятать его под рубашками с воротом и толстыми свитерами, хотя его и так не было бы видно и под обычной майкой. Шерлок был замкнут и мало общался с людьми. Поставить шрам в библиотеке очень сложно, но это ему удалось, когда он упал с лестницы, пытаясь достать с верхней полки толстую энциклопедию. Затем стали появляться маленькие, едва заметные шрамы от химических реактивов на тыльной стороне ладони. Позже Шерлок убедил Джона, что его шрам не стоит прятать. По крайней мере, от него. Шрам был обласкан кончиками длинных бледных пальцев и горячими влажными губами. Джону поражался коже Шерлока. Такая бледная и гладкая. Та часть в Джоне, которая отвечает за романтику, сравнила ее с молоком. А маленькую россыпь родинок под шеей – с пущенной корицей. К этой коже хотелось прикасаться, чувствовать ее гладкость. Вниз, по позвоночнику к ягодицам, похожим на половинки яблока. У Джон есть еще один шрам, который ровно лег на его сердце. После «падения» Шерлока там была рана, которая все кровоточила и не хотела затягиваться, пока однажды, после двух лет надежды Джон услышал робкое «Я жив», от человека, стоявшего прямо за его спиной. Этого шрама не видно, но по ночам, когда доктору снится летящий вниз Шерлок, он дает о себе знать, готовый в любой момент треснуть по швам. В тот самый день, когда Холмс впервые за два года переступил порог гостиной, когда с непривычки не знал, где теперь должно висеть его пальто, потому что Джон открутил его крючок, чтоб не напоминал о нем, он рассказал свою историю. Ужасную историю жизни, которую он прожил, выслеживая группировки Мориарти. О сырых погребах и подвалах, в которых его держали, когда он попадал в плен. О боли, которую он испытывал на допросах. Тогда Джон попросил ему показать. Рубашка упала на пол, открывая взору доктора такое родное, но теперь незнакомое тело. Шерлок стоял к нему лицом, наблюдая за мелькающими на лице Джона эмоциями и стараясь незаметно прижать руки к бокам. Грудь и живот были практически прежними, лишь несколько ссадин и еще не сошедших синяков. - Повернись, - голос Джон хрипит, он в мгновении от того, чтобы сорваться. Шерлок медленно поворачивается – ему не удастся скрыть. За спиной он слышит рваный шумный вдох. Чуть поворачивает голову и видит, что Джон прижал кулак ко рту – все его тело дрожит, а глаза блестят. Спина Шерлока – изрезанный холст взбесившегося художника, который, не поймав вдохновения, сорвался и выпустил свою злость на бумаге. Длинные широкие выпуклые шрамы от основания шеи, прихватив ребра и бока, спускались до копчика. Они казались высохшим воском, который можно отодрать и забыть. - Шерлок, - голос Джона дребезжит и Шерлоку хочется выть, когда его палец прикасается к одному из самых ярко выраженных рубцов. Скользит вниз и исчезает. Через секунду Шерлок поворачивается и видит, что Джон закрыл лицо руками и беззвучно плачет, дергая плечами. – Как же ты… - Джон справляется с эмоциями и вытирает глаза. – Бедный мой, как же тебе было больно, - он не выдерживает и обнимает Шерлока, прижимая к себе так сильно и пытаясь закрыть своими ладонями его спину, чтобы больше никто не смог к нему прикоснуться и причинить боль. Распростертые на постели, они переплетаются, пытаясь слиться воедино и забрать чужие страдания. Нежные прикосновения Джона, словно он боится сломать Шерлока, соединяются с порывистыми и истосковавшимися Шерлока. Слабые всхлипывания и глубокие стоны, когда Джон входит особенно глубоко – долгожданная музыка для ушей доктора. Все тягуче плавно – амплитудные толчки, изгиб поясниц, глубокие поцелуи, продолжительные касания. Вспышка. И вот все снова чисто – бело и без каких-либо изъянов. Блаженство и пустота. Шрамы – это история. По ним мы можем догадаться о том, что происходило в жизни человека. Некоторые, особо глубокие, когда мы вспоминаем о моменте их приобретения, не перестают излучать глухую фантомную боль. Их не нужно показывать, но и нельзя прятать. Ведь они – напоминание того, что были трудности, которые мы преодолели.