Очаровательная ирония.

Он был огромен, этот скелет. Девушка покосилась на реберные кости, которые возвышались над ней. Было очень некомфортно чувствовать, будто ты в чьем-то громадном брюхе. Голос мертвого бога был… ужасен. Да. Стыдно в этом признаваться, но этот голос вызывал ощущение такое, будто огромная кошка медленно и со смаком скребла когтем по нутру, выворачивая душу наизнанку. И он говорил такие вещи… Он разозлил ее. И в то же время, она почувствовала себя маленькой девочкой. Девочкой, что злится на отца, который говорит неприглядную правду. Которая капризничает, топает ногами и визжит от негодования, но ничего с этой правдой поделать не может. Он забавлялся над ней! Издевался. Не потому, что ему этого хотелось. Ей показалось, что он вообще не находит их компанию достойной применения каких-либо умственных упражнений. Ему было смешно оттого, что они вообще притязают на общение с ним, а в ее случае, еще и на предъявление своих претензий и недовольства. Он обложил ее так… мало ей не показалось! Она в жизни не была настолько беспомощна. Даже когда сражалась с Королем Теней. Он не объяснил ей законы мироздания, и в то же время – объяснил ей все. Конечно, она знала, что справедливости не стоит ждать. Но он показал это во всей красе. Ему было наплевать на ее жизнь и смерть. На ее чувства и ее страхи. Даже на то, что ее душа, не виноватая в грехах Акачи душа – может сгинуть без следа. Это ли не нарушение мироздания? Это ли не попрание законов, которые он сам же установил?! Он лишь веселился и спрашивал: с чего она взяла, что он не может попрать эти законы? Как установил, так и нарушил. Чего ему переживать? Он издевался над стремлениями Каэлин. Всего одной фразой камня на камне не оставил от убеждений, которые она взращивала и пестовала в себе на протяжении жизни. Ее борьба ничего не стоит. Ни к чему не приведет. Теперь Фарлонг понимала это предельно ясно: даже если Каэлин сможет уничтожить мерзость стены Безверующих, это ничего не изменит, ничего не исправит. Он смеялся над Ганном. Опять же – одно предложение, а осознание того, что великолепной силе, насмешливости, жесткости характера – всему этому предстоит сгинуть, раствориться в творении существа, не имеющего ни малейшего представления о том, что достойно, а что нет. Она судила Миркула. Презирала, осуждала за все, чем он был, и за все, что он натворил. И понимала в то же время, что не имеет на это права. Они все были раздавлены, изничтожены мертвой насмешкой, величием сознания, которого им никогда не суждено постичь. Ни ее попытки спасти свою душу, ни уверенность Каэлин в своей правоте и победе, ни обещание Ганна разрушить стену изнутри – не дали им уверенности друг в друге и в силах друг друга. Миркул был прав. Проклятье вечно, она не спасет свою душу. Каэлин, разрушит она стену или нет, не спасет ни одной безверующей души. Ганн далеко не первый сильный и волевой человек, которому суждено попасть туда. И он точно так же не сможет спасти себя. Надежды нет. Выхода нет. Но есть месть. И вот, темные щупальца голода, щупальца самого зла, жадно тянутся к тому, кто сотворил и выпустил на волю это зло, это проклятье. И его голос, омерзительный, раздражающий, выворачивающий душу и помыслы наизнанку, смеется над ней. Даже умирая – смеется над ней. Эссенция духа Миркула упала ей в ладони. Она была сыта. Чертовски сыта. Довольна. И… она все еще была всего лишь сосудом для души Акачи. А он, предатель, чувствовал своего хозяина. Никогда не мертвого хозяина. Когда она поглощала его, бог смеялся, и говорил, что находит эту иронию очаровательной: быть уничтоженным проклятьем, которое сам сотворил. Он подзуживал ее, подстрекал, подталкивал. И теперь душа Акачи чувствовала… Фарлонг захихикала. Миркул был прав и в этом – очаровательная ирония. Он вынудил ее сделать то, что она хотела меньше всего. Она хотела причинить ему боль, уничтожить его, пленить. А на деле – даровала ему свободу. Эссенции питают что-нибудь. Они не могут быть полностью уничтожены, даже если раздробить их в пыль. Каждая пылинка будет душой. И теперь, что бы ни случилось – он волен путешествовать по миру в виде божественной эссенции. Он будет тем же самым, чем был здесь, в этом кладбище богов, но теперь он избавится от скуки. И она ему в этом помогла, хоть и мечтала избавить любой из миров от его существования. Девушка покачивалась с камнем в руках. Она укачивала его, как могла бы укачивать сокровище. Наконец, она тихо проговорила, обращаясь к предмету: - Я что-нибудь придумаю. Ты лишь осколок души, а душу можно уничтожить. Я обязательно что-нибудь придумаю, бог. Она сумела не только избавиться от проклятья, удовлетворить наконец свой голод, но и отомстить за то, что этот мертвый бог с ней сотворил. Душа Акачи уже давно перестала быть цельной. От нее осталось мало. То место в стене, где ей положено было таять и растворяться было слишком большим для тех обрывков, что остались от предателя. То свободное место заняла эссенция духа. Келемвор был богом в своих собственных владениях, но даже ему не было дозволено читать мысли смертных. Он просто не успел ничего сделать, когда Фарлонг кинулась к постепенно затягивающейся дыре в стене и впечатала туда эссенцию. Ганн был рядом, чтобы защитить ее, но когда понял, что она сделала, лишь расхохотался. Они вместе хохотали, уже ненормальным смехом. И все равно. Даже сейчас, спустя несколько лет, ей все еще кажется, что в ее душе живет кто-то другой. Там была часть Акачи. Часть, от которой она не могла избавиться. Которую даже не могла определить! Но эта частица всегда была там. Она всегда чувствовала… своего бога. Любимого, славного, всегда правого и честного повелителя. Он был жив и доволен. Он опять обманул его. Он опять манипулировал своим предателем Акачи. И предатель вновь предал, подарив повелителю то, что он так хотел. Теперь Миркул будет вечно жив и свободен. Так же, как Акачи будет вечно любить своего бога, возможно, более глубоко и преданно, чем Основательницу. Разная любовь, которая ужилась в одной душе. Любовь жертвенная к женщине. И любовь абсолютная, та, которая заставила предать, проклинать, но отчаянно любить своего бога и господина. И была третья сторона. Душа самой Фарлонг – преданная и обманутая всеми ими: Миркулом, Акачи, Основательницей, Келемвором. Проклятая и ненавидимая душа, но спасшая чужую любовь. Чистая благодаря этому деянию душа. И возможно – это подарок Миркула ей. Может быть, и ее любят? Но как ей теперь не сойти с ума, не зная, является ли предательство любовью, и какому богу она теперь нужна? Как не сойти с ума, когда ты обожаешь и ненавидишь того, кого нет несколько столетий? Кому нельзя поклониться и просить утешения. Кто не даст тебе ни рая, ни ада. Когда нет того, кто мог бы любить свое дитя больше, чем Латандер, ее забытый, не спасший ее бог. Миркул проклял ее голодом. А потом проклял поклонением богу, которого нет. Эссенцию которого она сама… Очаровательная ирония.