Часть 1
10 августа 2015 г., 13:22
Благодаря какому-то чуду после всех этих воплей, крови и неразберихи, царивших утром на арене, Джорах и Даарио в итоге смогли спокойно расположиться в безопасности неподалеку от покоев королевы. Раны их были перевязаны, окровавленные доспехи и оружие мирно лежали на полу, и два человека, которые только вчера были готовы перегрызть друг другу глотку, сейчас сидели за одним столом как братья.
Ну, почти.
Тирион пропадал где-то с Миссандеей — освежал свои познания в области валирийского языка, королева отдыхала, а эти двое пили, посматривая иногда друг на друга.
Даарио налил себе еще вина и высоко поднял кубок:
— Твое здоровье, Джорах из андалов!
— Взаимно, Даарио Нахарис, — отвечал его собутыльник не без иронии.
В который уже раз за этот день Даарио в восхищении выпалил:
— Ты был просто великолепен! Конечно, не без греха, пару раз — как тебя только не прикончили, но ты был просто великолепен. Я раньше и не подозревал. А как ты уделал того, первого сына Гарпии? Мне бы такую силу и верный глаз в твоем возрасте.
Делая очередной глоток, Джорах сжал свой кубок так, что костяшки его пальцев побелели. Он ничего не имел против своего возраста, но не тогда, когда какой-то мальчишка, укравший у него любовь всей его жизни, принимался так запросто о нем рассуждать. Однако оскорбляться он посчитал недостойным себя:
— Слабые до моего возраста не доживают.
— Ну и вообще, то, что ты сделал… О таком баллады слагают, чтоб мне сдохнуть! Именно о таком и поют менестрели, ты, как это, просто рыцарь из старинных легенд. Честно, я тебе завидую, я так не умею. Умею, но не так. А я-то еще подумал, что ты метил в меня! Или даже в нее! Ты был просто…
Даарио все не замолкал. Джорах скрипнул зубами: не успел он избавиться от болтовни Тириона — и вот, новая напасть.
–…И, открою тебе секрет, не я один так думаю. Я бы тебе никогда не сказал, но ты был просто великолепен! Я прекрасно знаю о твоих чувствах к королеве (да все знают, если уж на то пошло), и тут нечего стыдиться, даже несмотря на то, что ты…
Джорах вздохнул и поднял на Даарио усталые прищуренные глаза:
— Ты понимаешь, что я вот-вот голыми руками сверну тебе шею, просто чтобы ты, наконец, заткнулся?
— Зачем ты так? Я же сочувствую. Правда. Я же веду к делу.
— Какому еще делу?
— Я хотел сказать, что не только ты любишь ее, но и ее величество… Мне кажется, ее величество любит тебя. Ну, в некотором роде.
Щенок! Джорах оскалился и так стукнул по столу кубком, что расплескал вино. Но прежде, чем он успел хоть что-то сказать, Даарио вскинул руки в умиротворяющем жесте:
— Ладно, ладно, я не буду говорить о Любви, не буду марать своим нечистым языком это прекрасное слово, но я знаю женщин и знаю, что она тебя хочет.
Джорах горько усмехнулся.
— Я тебе говорю! Я видел вас рядом. Это ясно с первого взгляда. Дело просто в том, что она слишком горда, и, как я понимаю, ты ее знаешь слишком давно, еще с тех пор как она была испуганной и забитой девчонкой…
— Откуда ты все это знаешь?
— Хочешь верь, хочешь не верь, а я умею слушать. Так вот, может быть, ты просто напоминаешь ей об этом, может быть, тут что-то еще, но я хочу сказать, что она хочет тебя, а ты очевидно хочешь ее, и на это просто больно смотреть. Вначале мне было забавно. Обожаю, когда меня отличают среди прочих — а кто этого не любит? — но теперь это уже не смешно.
— Ты когда-нибудь вообще заткнешься?
— Ладно! Вот мой план. Завтра приведи себя в порядок и будь у ее покоев на закате. Я впущу тебя и докажу, что прав. Если все получится, я попробую тебя выгородить, и, может быть, ты даже сможешь… ну, ты понимаешь. Да, только прими ванну и смени на что-нибудь эту дурацкую рубашку.
— С рубашкой-то что не так? Я ее уже несколько лет ношу.
— Вот именно.
***
Джорах был не настолько глуп, чтобы сразу верить всему, что ему скажут, и все же призрачная тень надежды преследовала его всю ночь. Спал он плохо, и на следующее утро встал еще более мрачным, чем накануне. Выйдя немного проветриться он встретил Даарио. Этот насвистывающий и сияющий урод, разумеется, спал хорошо. Он направлялся в трапезную и потащил Джораха с собой. Ели они так же, как и спали, и Даарио совершенно извел Джораха намеками и обещаниями, которые, однако, превратили призрачную тень надежды чуть ли не в уверенность. Даарио говорил обо всем как о деле решенном, и Джорах поверил ему раньше, чем признался в этом самому себе, и даже дал затащить себя в баню. В себя он пришел только к вечеру, в тот момент, когда ему подали его рубашку, чистую, сухую, аккуратно зашитую. Он провел пальцем по мелким стежкам на рукаве в том месте, где ткань была рассечена на арене. Эта рана и рассеченный рукав — вот была любовь как он ее понимал. Служить, защищать, давать советы, поить свой меч кровью ее врагов и ловить на себе время от времени ее благосклонный взгляд. Убивать — а если надо, то и умирать. Но прокрадываться ночью в ее покои, стараться подглядеть то, что совсем не предназначено для чужих глаз, в надежде урвать что-то для себя, воспользовавшись случаем… даже если она и чувствует к нему что-то, как уверял Даарио… Теперь, на трезвую голову, вся эта затея показалась Джораху омерзительной. Он оделся и пошел искать Даарио. Найти его он не смог, но служанка сказала, что молодой человек, наверное, в покоях королевы, хотя до заката было еще далеко. Даарио приветствовал его в дверях отвратительной ухмылкой: — Ага. Рановато! Не терпится, да? — Нет. Я только пришел сказать, что я отказываюсь. Это недостойно. Неуважительно. Я… я так не могу. В это самое мгновение оба они услышали приближающиеся по коридору легкие шаги. Покои королевы были расположены в тупике, и просто уйти Джорах уже не мог. Даарио выругался себе под нос, прошептал: «Поздно, сир!», втолкнул его в комнату, спрятал за каким-то пологом и прошипел: — Ты же не хочешь ее засмущать, правда? Стой тут, и ни звука. Все могло бы быть по-другому, но раз ты такой упрямый, благородный идиот… Даарио оборвал себя на полуслове; в комнату вошла Дейнерис. Даарио ахнул и прикрыл глаза рукой, словно бы ослепленный солнцем, и упал на колени, склонившись до пола, только с тем, чтобы ухмыльнуться и подмигнуть ей, поцеловав ее туфельку. Дейнерис рассмеялась; она любила эти милые глупости Даарио. Он был, конечно, пуст как мыльный пузырь, но очарователен. Он повел ее к постели, широким жестом сбросил на пол подушки, налил ей вина, предложил фрукты и сласти и принялся болтать, восхваляя ее платье, прическу, улыбку, аромат и прочее, и прочее, и прочее. Вскоре оба пустых кубка покатились по полу, за ними же последовало ее платье и его рубашка, и покои наполнились звуками поцелуев, тихими стонами и возбужденным дыханием. Джорах был в аду. Он не мог дать знать о своем присутствии и заставить ее краснеть, он не мог уйти, он не мог даже зажать уши. Он был вынужден стоять смирно и слушать. Презирая себя, он пытался рассмотреть то, что происходит, сквозь просвет полога. Каждая картина, встававшая перед ним, была изощренной пыткой: прекрасная бледная грудь, ее руки, обвивавшие шею Даарио, пальцы Даарио, перебирающие ее серебристые волосы. И, если Джорах видел в конечном счете не так уж много, слышал он все. Боги, этот тип хоть когда-нибудь может помолчать? Дейнерис, впрочем, нравилось; она смеялась, стонала и требовала еще и еще нежностей. Почему женщины так любят болтунов? Даарио постепенно повышал голос, и Джорах понял, что это делается ради него. Было ясно, что мерзавец-таки решил привести в исполнение свой гнусный план. К этому времени они переместились на роскошный ковер, устилавший пол. Ласкать женщин Даарио умел; его ладони скользили по всему ее телу, не пропуская ни одного изгиба, губы прижимались как раз там, где ей было нужно, и тут же двигались дальше, поцелуи сменялись нежным прикосновением языка, легкими игривыми укусами… Тут-то оно и началось. Когда пальцы Даарио неистово овладевали ею, умело лаская ее изнутри и снаружи, он прорычал, прижимаясь лицом к ее шее: — О кхалиси! Джорах, задыхавшийся за своим пологом, замер, как громом пораженный: на этом слове Дейнерис тихо ахнула и выгнулась с таким громким стоном, какого он еще не слышал. — П… п… почему ты меня так назвал? — А тебе понравилось, правда? Я заметил. Как ты сжала мои пальцы! — Не называй меня так больше никогда! — Почему же нет, кхалиси? Ты мне позволила делать то, что у меня получается лучше всего. Этим я и занимаюсь, возбуждаю и приношу наслаждение. И даже если для того, чтобы так тебя возбудить, надо притвориться кем-то другим… я не против! — О чем ты? .. О, только не останавливайся! .. — Мои чувства к тебе, о моя королева, сделали меня очень наблюдательным. Для меня важно все, что может принести тебе наслаждение, и я заметил… — Боги, да говори уже… только не останавливайся! — Пока я лучше помолчу, а то к утру моя голова уже будет торчать на пике у городских ворот. Я просто попробую сделать кое-что, и уже ничего не придется объяснять. — Будь ты проклят! — Дейнерис, задыхаясь, изнемогала под его ласками. Даарио потянулся к столу, обмакнул палец в чашу с медом и нежно прикоснулся к обоим ее соскам, затем поднес палец к ее губам. Вкус меда произвел на Дейнерис действие поистине волшебное. С громким стоном она выдохнула: «О да!», запустила пальцы в его волосы и притянула Даарио к своей груди. Он жадно слизал мед и снова потянулся к чаше, теперь ведя пальцем по ее животу и еще ниже. Целуя, вылизывая и прихватывая губами ее нежную кожу, он проговорил: — Чувствую себя медведем… Дейнерис громко ахнула и чуть не растаяла под его губами. — Представь себе, с каким удовольствием мое место занял бы медведь. Он был бы, наверное, получше меня. Еще более страстный. Как ты думаешь? — Откуда мне знать? Еще! — Еще? Хочешь, чтобы ты вся была покрыта медом с ног до головы, а он бы вылизал тебя дочиста своим жарким, сильным языком? Часами лежать здесь, совершенно обнаженной, отдаваясь жадному, ненасытному дикому зверю… в глубине души он наверняка именно такой, несмотря на его рыцарские замашки. Как и все мужчины в определенных обстоятельствах. Горя, дрожа и задыхаясь, Дейнерис с трудом проговорила: — О чем ты? — О твоем блаженстве. Я хочу помочь своей королеве разыграть ее тайную фантазию, которая так ее возбуждает, я хочу, чтобы она кричала от наслаждения так, чтобы ее слышал весь город. — Я прикажу отрубить тебе голову! — было совершенно ясно, что Дейнерис говорит не всерьез; она просто пыталась вернуть себе хоть какую-то власть, но была совершенно бессильна. Даарио видел все насквозь и, посмеиваясь, продолжал: — Так вот, этот медведь… — О боги! .. — Если бы он был здесь, ласкал бы тебя губами и языком как я, сжимал бы своими сильными, загрубевшими пальцами воина твои соски, твои совершенные девичьи груди, такие маленькие в его больших руках, если бы его борода покалывала нежную кожу твоих бедер, если бы его преданное сердце билось так близко от тебя, а его… валирийская сталь ныла, мечтая оказаться вот здесь, где сейчас мои пальцы — что бы ты ему сказала, что бы велела сделать? И не притворяйся, что не понимаешь, о ком я! Дейнерис зажмурилась и, прикрыв пылающие щеки ладонями, прошептала: — Иди ко мне… — Громче, ваше величество! Он не слышит! — Иди ко мне! С развязной лукавой улыбкой, продолжая дразнить ее самыми бесстыдными глубокими поцелуями, Даарио подсказал имя: — «Джорах»! — Иди ко мне, Джорах! Джорах до крови закусил губы, раздираемый надвое неистовым желанием и чувством приличия. — Бросьте, ваше величество, вы уже не девочка, скажите, чего вы хотите, прямо! — Даарио рывком поднял вверх ее бедра и снова прижался между ними широко раскрытым ртом. — Джорах, о Джорах, возьми меня, мой медведь, отымей меня как следует! .. — Вот умни… вы прекрасны, ваше величество! Опустив Дейнерис на подушки, Даарио поцелуем прикрыл ее глаза, одновременно отдернул полог, за которым умирал Джорах, и слегка кивнул ему, словно говоря: «Ваш выход, сир. Теперь или никогда!» Не в силах дольше бороться с собой, Джорах упал перед ней на колени. Кровь его кипела, все его тело была дрожь, но осмелился он только на то, чтобы взять ее руку и припасть к ней губами. Почувствовав прикосновение второй пары губ, Дейнерис широко распахнула глаза, ахнула и пролепетала: — Вы? Здесь? Сейчас? Боги, вы все слышали! Даарио, я тебя живьем сожгу! Не отрываясь от своего занятия Даарио усмехнулся и пробормотал: — Вот вам благодарность Таргариенов! Посмотрите ему прямо в глаза, моя королева, и скажите, что вы совсем ничего такого не имели в виду. Я могу выступить свидетелем. Мои пальцы и язык с удовольствием дадут необходимые показания. Он слегка отстранился от нее и подул, как будто заставляя заново разгореться гаснущий уголек, и тут же снова накрыл нежные лепестки ее лона своими жаркими, умелыми губами. Дейнерис извивалась под его ласками, горя и с трудом ловя ртом воздух, не в состоянии думать ни о чем, кроме его языка. Даарио остановился: — Ну? Дейнерис и так пылала от стыда, но все же еe щеки заалели еще ярче, когда она, наконец, прошептала: — Да, да, да, я имела в виду именно это. Даарио в последний раз прижался к ней губами и с ухмылкой осведомился: — Не желаете ли занять мое место, сир? Королева приказывает. — Королева моя, это правда? — это были первые слова, которые Джорах произнес за последний час невыносимой пытки, которую он не променял бы ни на что на свете. Он облизал пересохшие губы, грудь его вздымалась под насквозь мокрой от пота рубашкой, а сердце готово было остановиться, если Дейнерис сказала бы «Нет». Но она, опьяненная желанием, вся горя, только выдохнула: — Да! Это правда! Любовь, страсть, вожделение, терзавшие его все эти годы, лишили его дара речи, и он только жадно вглядывался в ее глаза, надеясь убедиться, что все это был не сон и не жестокая шутка. Но перед ним действительно была она. Приоткрыв губы, она протягивала к нему руки, и глаза ее сияли желанием, и она звала его к себе, и в ее устах это звучало не как мольба, но как приказ: — Иди ко мне, мой медведь, не заставляй меня больше ждать! В тот вечер для нее уже давно миновало время нежных прикосновений и скромных, целомудренных поцелуев, поэтому когда их губы, наконец, встретились, они набросились друг на друга с жадностью, яростью и страстью, о которой он не смел и мечтать. Снова она шла на костер, но теперь она взяла его за руку и повела с собой, и он шел за ней, покорный как раб, готовый ко всему. С трудом он оторвался от ее губ, чтобы сбросить одежду, и второпях разорвал рубашку. Видя его нетерпение, Дейнерис в предвкушении стонала и торопила его — и в этот благословенный миг Джорах вспомнил, что они не одни. Он бросил взгляд на Даарио, который лениво развалился рядом с ними на подушках. Однако вместо того, чтобы уйти, Даарио с ухмылкой проговорил: — И не подумаю! Я останусь и буду смотреть. Без меня бы ничего этого не было.
