По венам.

- Ньют, ты же понимаешь.. Блондин резко поднял голову. Вспышка уже начала на него действовать, хотя начальные симптомы были похожи на недосып. Тени вокруг глаз, усталость, рассеянный взгляд. Но это никого не обманывало. Томас знал, что скоро эти признаки исчезнут, и Ньют опять изменится. Он станет злым и потеряет контроль над собой. Томас смотрел на него и думал, что ему сделать, как помочь. Лекарство они так и не нашли и почти отчаялись найти. Никто не подозревал такого подвоха. А теперь время на исходе, словно кто-то еще до них завел часы. каждая секунда приближает бывших глейдеров к концу. - Что я должен понять? То, что вы все равно не оставите меня? Перед ним человек, появившейся не так давно в его жизни. Они не знает никого лучше, чем Томас. Ньют жалеет о том, что так поздно узнал о Томасе. Какой была бы их жизнь, если бы они нашли лекарство? Никто не знает. Счастливой? Но можно ли познать счастье, когда столько людей погибло? Легкой? Нет. Жизнь пришлось бы восстанавливать с нуля жалкой горсткой людей. Оно можно сказать точно:жизнь не была бы лишена смысла. Когда все ушли с берга и оставили Ньюта одного, он не терял времени даром. Со стороны это могло показаться, что он ничем не занят. Это было бы ошибочным. За то время, что он был один, можно было подумать обо всем, потому что раньше не хватало времени. Смириться с болезнью и со скорой смертью? Нет, иначе это как преждевременная капитуляция. Надежда все еще есть - можно найти лекарство. Перед его глазами были трупы и те безумцы, которые еще цеплялись за жизнь. Посмотрите на человечество. Вот оно, прямо перед вами, карабкается на обрыв, который грозится обрушиться в любой момент. Ньют бы весь в своих мыслях, а Томас просто смотрел на него. Светловолосый худой мальчишка с улыбкой, порой такой шальной, что не можешь не улыбнуться. Теперь на него так просто смотреть нельзя. Можно только коситься, чтобы не было мысли о жалости. Они были вдвоем, сидели друг напротив друга. Как белое и черное. Как больной и здоровый. Остальные куда-то ушли. Тактичность? Может быть. Но никто не хотел присутствовать при этом разговоре. Когда смерть буквально берет тебя за плечо, можно не утаивать чувства. - Мы не можем. Я не могу. - Лучше не смотреть в глаза. - Отчего же? - Голос жесток. - Ты мой друг. Ньют, неужели ты бы меня оставил? - Да, оставил бы. - Это ложь. Но назло, лишь бы насолить. Ньют понимает, что Томас не виноват, но гнев не оставляет и кусочка разума. Это болезнь, не он. Дальше молчание. Ньют не хочет больше говорить с человеком напротив него, ему нужен покой. Хоть какой-то. Почему раньше перед смертью были хоть какие-то исповеди и священники, была хоть какая-то иллюзия смирения перед смертью и уважение к умирающему, а теперь нет? Почему его постоянно трогают? Почему не хотят дать ему хоть частичку умиротворения? Хотя бы сейчас? Внезапно голос прерывает его мысли: - Так давай проверим? Блондину хочется смеяться. - И как же ты хочешь проверить? И что? Ты что, можешь поменять нас телами? Можешь поменять мне чертову ДНК? Может, расщепишь меня на атомы? Как, Томас? Брюнет спокоен. Его голос говорит слова, а когда они доходят до мозга его друга, парню хочется убить. - Я могу сделать это. Могу вколоть себе Вспышку, и мы посмотрим на мою реакцию. Может, это какой-то обман. Может, я тоже могу заболеть. Это все слова, это только слова. Но они так ранят. - Томас, ты что, издеваешься надо мной? "Вколоть себе Вспышку" - Голос Ньюта саркастичен и резок. - Я просто... - Он не может найти подходящих слов. Вместо этого он вдруг резко поднимается и бьет Томаса по лицу, затем еще и еще. Наваливается на него сверху, прижимая грудью тело Томаса. Руки крепко держат и не дают вырваться. Его лицо в нескольких сантиметрах. Глаза просто безумны. - Слушай меня, чертов сукин сын. Не смей так издеваться надо мной, слышишь? Не смей! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь? Хочешь испортить себе жизнь? И ради чего? Ради какого-то дурацкого выяснения, кто из нас более "друг"? - Яд, яд, яд. Слово "друг" он намеренно подчеркивает. - Ты ничего этим не докажешь. Разве что то, что ты безмозглый дурак, который ничего и никого не ценит. Томас не может говорить, ему не хватает воздуха. Но от своего предложения он не отказывается. Когда ночью все ложатся спать, Томас, стараясь как можно бесшумнее, встает со своей кровати и пробирается к тому отсеку берга, где в первый раз увидел подозрительные пронумерованные ящики. Он открывает дверь и, светя фонариком, начинает искать их. Ящики оказываются в дальнем конце, накрытые какими-то брезентами, закрытые от посторонних глаз. Брюнет скидывает всю эту шелуху и открывает ящик. Внутри ровными рядами стоят стеклянные капсулы со светло-зеленой жидкостью внутри. Выглядит, как яд. У самой стенки лежит шприц с устрашающей иглой. Томас, не дав себе времени подумать, открывает капсулу, вставляет ее в шприц и подносит к глазам. "Вот это будет в моих венах. Вот это." Молча он вводит Вспышку себе в вену. Теперь это и его испытание. Утром никто не может найти Томаса. Все методично и беспокойно ищут его,но никаких следов. Минхо высказывается вслух о том, что он думает об этом придурочном и решает пойти на улицу посмотреть. Все остальные, кроме Ньюта, решают пойти с ним. Ньют решил остаться, замечая про себя, как на него смотрят остальные. Как на бешеную собаку, которая в любой момент станет опасной. До него вдруг доходит, что никто не смотрел в опасном отделе, и, проклиная Томаса и собственное плохое предчувствие, блондин поднимается туда. Фонарик слабо светит вверх, освещая небольшой участок на потолке. Томас лежит на полу без сознания. Ньют, как только может, прихрамывает к нему. Рядом валяется шприц, и правда рушится на него, отчаянно и смело. Он все-таки сделал это. Глаза у зараженного закрыты и почти не слышно дыхания. Ньют отчаянно понимает, что пока в этой комнате он самый здоровый и решает тащить этого сукина сына вниз. Но потом передумывает. Теперь мы оба больны. Нечего нам обоим там делать. Удовлетворения ведь не должно быть? А оно есть, хоть ты в таком состоянии. Внизу слышатся голоса. Томас еле разлепляет глаза. Ощущение, словно его тело покрыли воском, но перед этим сломали все кости. - Ну что, шенк, проснулся? Голос Ньюта. Почти такой же язвительный, как и всегда. Только пугающе хриплый. Он снова вдвоем, а над ними слабый свет. Вокруг только брезент да чуть-чуть еды. Остальное куда-то делось. - Не хочешь говорить со мной? Придется. Как чуть окрепнешь, я всю душу из тебя вытрясу. Но он уже не сможет. Силы оставляют Ньюта с каждым днем. - Ты голоден, шенк? Неужели кто-то может говорить о еде? Или есть? - Я заставлю тебя поесть. Ньют подносит ко рту Томаса какую-то дрянь (Томасу так кажется) и опускается до того, чтобы кормить с ложки. - Не заставляй меня кормить тебя насильно. Томасу не может даже открыть рот. Ньют, блестя глазами, чуть приоткрывает рот и вливает нечто непонятное по вкусу. - Теперь глотай. Это как извращенная игра в дочки-матери. Только вот вместо маленьких девочек здесь сидят два взрослых больных парня, и одни кормит другого. Так проходит полчаса. Томас не хочет больше есть, и Ньют с проклятиями выливает жидкость. Какое-то время проходит в молчании. Время для них тянется, как желе. Блондин смотрит на своего друга и замечает, как тот усыпает. Подбирается ближе, практически садится рядом с ним и смотрит на него. Рука вспухла, вены темно-фиолетового цвета. Когда станут черными, можно считать, конец уже близок. Ньют смотрит на свои вены, сравнивая. Его вены чуть посветлее. Отчего это? Оттого, что он заболел сам? Или что-то другое? И тут ему в голову приходит мысль, от которой хочется разбить лежащему перед ним придурку голову. Томас, если его чертов иммунитет не справится, умрет раньше него. Пока он спит, Ньют может не терять время. Оно ведь уже не имеет значения? Можно смотреть, пока есть глаза. Можно слышать что-то, пока работают уши. Можно двигать руками, пока осознаешь, что делаешь. Ньют запускает руку в волосы и свободно достает оттуда клок волос. И ему не больно. Значит, конец уже близок. Иммунитет не справляется. Томас выглядит все хуже и хуже, хотя прошло всего полтора дня. Ньют тоже постепенно сходит с ума, но у него бывают всплески разумного. Он никого не пускает в их импровизированную пещеру ужаса и смерти, ведь теперь у них некое соревнование "кто умрет первым". Смотреть все страшнее. Тени у глаз Томаса стали темнее, а сам Томас начинает иногда рычать во сне. Он теряет остатки человечности быстрее. Ньют все никак не может оставить его. Когда Минхо приходит к нему, он видит одну из самых ужасающих картин, которая останется с ним навсегда. У безумцев тоже есть свой кодекс. Не оставлять другого, пока тебя не уведут насильно. Вот и Ньют сидел с Томасом, как сумасшедшая нянька. Минхо старался как можно осторожнее подойти к интересующему его вопросу. Но блондин все понял. - Говори, как есть, Минхо. На вежливость времени нет. - Вам с Томасом нужно другое место. - Какая же он сволочь! - Я понимаю. Я могу уйти, Но Томаса оставить не могу. Ему осталось немного. - И затем, с внезапной яростью: - Почему его чертов иммунитет не борется? Почему не спасает его?! Громовой голос, хриплый, как у черта. Глаза смотрят на Минхо, будто это он виноват. Только вот в чем? - Ньют, оставь его. Я понимаю, мне самому тяжело говорить это, но оставь. Хватит. - Не говори мне, что хватит, а что нет! - Ньют берет его за грудки и орет прямо ему в лицо.- Я не оставлю этого слабоумного шенка, как вы оставили меня! Я останусь с ним! А вы, если вам так хочется, можете убираться отсюда ко всем чертям! - Но ты не можешь ему помочь! Что толку сидеть рядом с ним и сходить с ума?! - Я И ТАК СХОЖУ С УМА, ШЕНК ТЫ ПАРШИВЫЙ! Ты что, до сих пор не осознал? прекрати говорить со мной так, словно это какая-то блажь. Прекрати делать вид, что я стану здоровым! Просто прекрати и убирайся! Голос у него садится, но глаза все еще с яростью смотрят на него. Он садится спиной к нему и спиной к свету. К выходу из отделения. - Тебе так это нужно? - Минхо говорит это тихо, словно не на него только орали и срывали голос. Он начинает понимать, что к чему. Понимать, что этот безумец не оставит дорого ему человека, даже если умирает сам. Поэтому, не дожидаясь ответа, просто уходит. Проходит еще полдня. Им обоим хуже. Вены у Ньюта наконец-то темнеют, он уже ждет не дождется этого. Он уже не надеется на спасение, ему уже надоело жить. Рождаешься слепым и слепым умираешь. Теперь эти слова можно понимать буквально. Томас становится бледным подобием себя. Не приходит в сознание, не чувствует боли. Вспышка в капсуле была куда мощнее, чем у зараженных на улице, более усовершенствованное орудие массового поражения. Ньют клянет себя за тот разговор, отчаянно проклиная этого придурочного и свой гнев. Им надо было оставить его тогда. Им надо было застрелить его сразу же. Ему вообще не надо было рождаться на этот проклятый свет. Тогда бы этого не было. Не было бы боли во всем теле и в голове. Не было бы этих мучений. Не было бы ничего. Но тогда не было бы и Томаса. Равносильный ли обмен? Мысли все путаются. Отголоски и воспоминания. Разговоры во сне. Видения. Все ужасы прожитой жизни... Томас все-таки умирает. Но Ньют не понимает этого. Он разговаривает с ним, рассказывает ему о том, что они пережили вместе. Говорит, словно тот живой. И от этого еще страшнее. Ньют не замечает, что у него отнимается речь, что образы стали пугающими. Он не беспокоится о том, что хочет есть или пить. Он не беспокоится ни о чем. Все оставили их, ушли, чтобы спасти мир. А безумец Ньют, постепенно теряя самого себя, теряя человеческий облик, умирал с тем человеком, смерть рядом с которым могла показаться честью.