Записки авантюриста

Долгожданное пополнение; все хорошо. Стопкой лежит чистая одежда, натертая – только подумать! – лавандой. Пир горой – табу четы Рен’ьал, поэтому лишь широкие ленты и смех повсюду. Редкое исключение, день, когда можно повеселиться. А старшая злость копит – Мари (чудесное имя для сероглазой девчушки, родившейся в июле) совершенно обычна, совершенно добра и столь же полна искренним обожанием. Ее любят, ее уже проверили, она плачет. Старшей остается стискивать зубы и держаться. Анна (именно та, что ломает тайком камни в ладонях) скрывается, Анна в шесть лет дышит тайком, грея воздух вокруг, чтобы никто ничего. Но годы идут и дыханье девочки все так же холодно, как и ее сердце. Рано или поздно проснется птица в душе, раскроет крылья орел, а как взлететь, если мертвым грузом любовь висит? Вторые оковы, наравне с ненавистью, такие же изящные, только цвет другой. Она холодна, она в покое. Смех – тихий, взгляд – цепкий. Больше узнать, больше уметь – подготовка к тому, что вышлют из дома навстречу солнцу и пескам. Магия – нарушение. Годы шли. Слез нет до сих пор – их надо скрывать, жизни угроза, светится алым пламенем на фоне пряно пахнущих подушек. А повод есть, есть – сестра радует окружающих все больше. Редкий цвет волос – молочно-русые пучки покачиваются при еще неловких шагах; милый голос, поющий о далеком вереске и, самое главное, полное отсутствие своей воли. Отсутствие магии. Каждый вечер плелись разговоры о пойманных детях. Но этот вечер иной – поймали взрослого, беглого; несчастного и сильного. Такая судьба и Анну может ждать, если спросят ее луне: до двадцатилетия маги не видят ее совсем. Знают о ее великолепии, о ее серебре и свете, но боле – ничего. Зато видит она страждущих; срывает с венка металлического лист, да удачу нашептывает. Протягивает, улыбается мимолетно и по делам идет дальше. Или просто идет: магам можно гулять самим по себе. Конечно, до шестнадцати или серьезного проступка: затем подальше от здорового (сумасшедшего) общества. Все маги не могли не помогать до двадцати. Не игнорировали, не забывали, не закрывали глаза. Давали помощь, кто как мог – амулеты, лечение, защита, дружба и кров. И скопом отправлялись в далекие земли. И Анну поймали, и Анну схватили. А что она могла делать? В доме скрываться – безумие (не уйти от вопросов, не сбежать от взгляда), а на улице – каждый второй сдаст. Те, что побогаче, откупались, но Анна была проста и смела, таилась лишь до того момента, как ей не стало это неудобным. Но нашли, вывели. И это был отец, это была мать. Магия сыграла не в тот момент и Мари отныне мертва, ее волосы все так же светлы, но глаза закрыты и нет больше жизни, нет той легкости. «Почему ее не сдали раньше?» - спросит каждый из Безымянного мира и сам даст ответ: надежда, надежда на то самое Чудо, которое и запрещено. Но все отдавали, утирая слезу, смешивая с алой. С слезой их ребенка, дорогого, а порой и единственного. Чужие голоса врываются в голову, Анна замирает. Это за ней. Сейчас свяжут и вынесут; и сразу в Пустыню, оплот несвободных (на деле подчиняющихся лишь себе и магии), туда, куда зовет душа – исследовать и помогать. Она еще молода и видит свет. И вот Анна в Пустыне, и вот Анна одна, на свободе. На долгожданной свободе. Тошнота от повозки в карете, слепота от света – повязку пришлось стаскивать окоченевшими от веревок пальцами. Все категорично: не сбежать, если уж заметили, за этим следят строго. А теперь ее ждет новая жизнь. Где-то здесь уже бродят сотни людей, занимаются своими делами, а, быть может, и поселение основали. И Анна уверена, на нем будет держаться будущее. На ладони светятся необычайно густые слезы и тут же тают на солнце, оставляя аромат лаванды и крови. Те запахи, что юные маги болью врезают в память.