А он знает?

— Любишь, говоришь?! — Марк уже перешел на крик, стоя в одной из скудно-освещенных комнат, по которым разошлись многочисленные гости Мэнора. Валери сказала своему спутнику, что хочет немного побыть одна, потому что разболелась голова, и отправилась в самый дальний коридор, где не было слышно звуков бала. Там Флинт и нашел её, решив навсегда расставить точки над "і". — Да, люблю, Флинт. Оставь меня, наконец! Я хочу побыть одна, — хорошо, хоть, додумалась заглушающее поставить. — Он трахает тебя, точно так же как я?! Чтобы ты кричала его имя в порыве экстаза?! Что-то не вижу его меток у тебя на шее, да и маскирующими тут не пахнет! — Отношения не состоят из одного секса! — горячо воскликнула девушка. — И это ты мне будешь говорить! — рассмеялся, впрочем, не меняя агрессивного тона, мужчина. — С каких пор, Трейфулс?! — Знаешь, Флинт, прошло пять лет с того момента, как мы расстались, и многое изменилось. В том числе и я! — Только вот любим друг друга мы по-прежнему, — внезапно тихо ответил Маркус, заглядывая девушке в глаза впервые за весь их разговор. — Но ты упорно не замечаешь этого. — Потому что этого нет, — заупрямилась волшебница, продолжая садистскую игру в «гляделки». — Я люблю его, и он любит меня. Он знает обо мне всё! — Да? — насмешливая улыбка тронула губы бывшего Слизеринца, теперь успешного охотника в Английской сборной по квиддичу, — И что же он такого знает? — Он знает всё, вплоть до того, когда я просыпаюсь, какой кофе предпочитаю на обед и как люблю спать летом. — В одиннадцать утра, эспрессо кон-панна, под двумя пуховыми одеялами, — протянул Марк. А вот Валери опешила. Он назвал всё в точности так, как оно было на самом деле, и ответить на это было просто нечего. А тем временем Маркус продолжил. — Это легко. А он знает всю твою жизнь в мельчайших деталях? Он знает, что воздух после дождя пахнет для тебя травяным чаем, который ты пила с родителями, когда ездила в Нью-Йорк, он знает, что ты любишь молочные продукты, но терпеть не можешь молоко, потому что тебя насильно поили им в четыре года, когда ты отравилась? Он видел, как ты по утрам танцуешь под собственные песни, записанные на волшебный плеер, который твой отец сделал для тебя, когда тебе было восемь? Да, гиппогриф его задери, он знает, какую главу в этой маггловской книге «Гордость и Предубеждение» ты обожаешь перечитывать? — он начал медленно подходить к девушке, а она стояла, как завороженная, глядя на старательно похороненные в памяти медленные, но такие уверенные движения. Марк наклонился к самому лицу Валери, снова заглядывая ей в глаза, слегка улыбаясь только одной ей знакомой улыбкой. — Он изучил тебя вдоль и поперек, как я? Он знает, как смешно ты хмуришься, когда пишешь очередную песню, как забавно закусываешь губу, когда недовольна? Он знает, как лень тебе, порой, краситься и считает тебя всегда красивой? Он хоть раз уносил тебя с подоконника в постель, потому что ты настолько любишь ночь, что от открытого окна тебя можно оторвать только подобным способом? — Он замолчал, не отстраняясь, давая девушке выбор. Она была первой, она была и последней, кому он позволял выбирать, кого он не брал насильно, уважая лишь собственные желания. Она была его, и этим всё было сказано. И Валери поцеловала его. Жадно, сладко и умопомрачительно горячо. Потому что никто не знает о ней столько, сколько знает он. Никто не поддерживал её так, как умеет только он. Потому что он выучил каждый её жест, каждую полуулыбку, полуслово. Каждый полувзгляд и полутон. Потому что он любил каждую её частичку. Любил только им двоим понятной любовью. И она не могла ничего с этим поделать. Да и нужно ли?