Часть III. Победитель. VI
23 марта 2017 г., 19:46
((Автор против Музы. Раунд 2))
В жизни всегда найдутся причины, чтобы опустить руки, но этого делать нельзя. Холм одного дерева
Знаете, этот момент в фильме, когда главный герой убегает от падающего дерева или несущегося на него поезда, и ты ему кричишь: «В сторону! Придурок! В сторону!»? Так вот, когда ты становишься на место бегущего человека, ноги выходят из-под контроля и продолжают нести тебя вперед. И риск быть настигнутым превращается в неизбежность. Я смотрела в звездную бездну, что в одну секунду приближалась ко мне почти вплотную, а в другую отдалялась, убегала настолько далеко, что из звездной становилась просто бездной, темной и пугающей. Чувствуя, как слеза украдкой выползает под века и бежит к шее, у которой ее встречает изогнутый кинжал, я перевожу взгляд с манящего своей безмятежностью неба на красивое хищное лицо соперницы. Прости, Пит. Я не справилась. ((Эй! Я не понял. Откуда такие упаднические настроения? Еще ничего не окончено! «Может, ты не заметила, но у ее сонной артерии свидание с холодным оружием, грозящее перерасти в нечто большее. Вряд ли после их… кхм… поцелуя… и это на первом же свидании, какая дерзость… ее ждет что-то хорошее». Как будто после такого никто не выживал… «Выживал? Нет. Становился вампиром? Было такое. Но боюсь, здесь этот вариант не прокатит»)) — Что, двенадцатая? — выдохнула она, и я поморщилась. Как же у нее пахнет изо рта… Я конечно понимаю, что последнее, о чем заботятся на арене, после морали разумеется, — это гигиена, и потому распорядители скорее всего не спрятали среди кучи припасов зубную пасту, но ведь в лесу растет мята, в конце концов — елочку можно поживать! Я сейчас скорее от запаха умру, чем от пореза… Оу… Меня же убивают! О чем я вообще думаю?! — Доигралась? Думала, получила высший балл и все — выиграла? Как бы ни так… Поверь мне, баллы решают далеко не все. Ага, ты это скажи тем, кто ЕГЭ сдает! И опять же… меня убивают! Какое, к ежику, ЕГЭ? Неужели, ощущения настолько схожи, что оно само всплыло в подсознании? Не знаю, не могу сосредоточится. Мысли как непослушные дети бегают, кричат и мешают сосредоточится. Как всегда, когда концентрация нужнее всего на свете. Стоп. Если бы она хотела убить меня быстро, то прикончила бы сразу, как только лишила свободы передвижения, но она медлит. С чего бы это? — Не решают… — прошептала я, отважившись на опасную авантюру. — Особенно, когда их нет. Сколько у тебя, Мирта? Семь? Восемь. — Десять, — рычит она. — Оу… да ты оказывается не так безнадежна, как я думала… Вспышка гнева. Именно то, что мне было нужно. Мирта замахнулась, тем самым отодвинувшись от меня на несколько сантиметров и ослабив хватку. Две секунды. Одна попытка. Меньше половины процента, что затея удастся. И ноль в графе «тени сомнения». Сомневаться поздно, да и некогда. Вцепившись левой рукой в запястье соперницы, я изо всех сил сжала пальцы, не только передавив вены, капилляры и артерии, но и лишив кисть возможности шевелиться. Тем временем моя правая рука добралась до ее шеи, которая напряглась, но, как мне показалось, не из-за сопротивления, а из-за страха того, что мои поломанные, но от этого не менее (скорее более) острые, ногти проникнут под кожу девушки. Рывок. И вот уже я контролирую ситуацию, удерживая под собой рвущееся на свободу тело. Но долго удерживать я ее точно не смогу. Я даже не совсем уверена в том, что удерживаю ее в данный момент. Она извивается, брыкается, пытается свободной рукой отодрать мои пальцы от своей шеи… Сопротивляется. Необходимо немедленно ее успокоить, пока она не успокоила меня. Крепче сжимаю запястье, удивляясь тому, что он еще не сломано (а ведь наша учительница ОБЖ три года втирала нашему классу, что человек слабое, беззащитное и чрезвычайно хрупкое существо… Видела бы она меня сейчас… Видел бы меня сейчас любой из моих знакомых… Хотя, один фиг — меня бы никто не узнал) Мирте пришлось бросить попытки освободиться для того, чтобы сосредоточится на сопротивлении и не дать мне приблизить к себе свою же руку, из которой она так и не выпустила кинжал. Мы боролись за каждый миллиметр, пронзая друг друга полными ненависти и ужаса взглядами. Когда стало ясно, чья рука станет победителем в этом раунде, Мирта хрипло что-то каркнула, что-то очень похожее на «Катон», и разжала пальцы. Ослепленная страхом, я потянулась за оружием, но не успела до него дотронуться, так как освобожденная ради более интересной добычи рука девушки задержала мою руку, сжав ее чуть ниже запястья. И толи место для задержания было выбрано не самое удачное, толи циркуляция крови была в достаточной степени нарушена, но мне удалось высвободится из капкана дрожащих пальцев и, завладев кинжалом, ударить рукояткой Мирте в висок, надеясь, что это сможет вырубить ее на достаточно долгое время. Я не сразу понимаю, что произошло. Что-то красное. Что-то горячее. Что-то липкое. Что-то жуткое. Ответом на немой вопрос… а я задавала какие-то вопросы? Тем более немые? У меня в голове полная неразбериха. Одно большое заляпанное красной и синей красками полотно художника-абстракциониста, на котором чернильные разводы образуют непонятные, но от этого только более тошнотворные и пугающие… картины… сюжеты… узоры… как бы это ни было названо, содержание у них одно — смерть… служил пушечный выстрел. Я перепутала. Ударила не той стороной. Вонзила лезвие в висок Мирты и даже не заметила, как убила ее. Убила… Но я ведь хотела ее убить? Хотела. Нет. Собиралась. Но… Я убила человека. Мамочка… Я же… Я не такая. Как я… По моей щеке покатилась слеза, а я даже не могу ее убрать, потому что мои руки в крови. Я убила человека. Но ведь я сделала это для того, чтобы спасти Пита. Пит. Лекарство. Катон! Я вырвала кинжал из черепушки мертвой девушки и вскочила на ноги, оглядываясь кругом. А кругом было тихо. Миру было наплевать на то, что его покинула очередная жалкая душонка. Он, как и все капитолийцы, настолько пресытился смертью, что был уже не в состоянии сочувствовать или скорбеть. Миру повезло. Я попробовала ему подражать, но с каждым шагом, приближавшим меня к рогу изобилия, моей психике становилось все труднее сопротивляться истерике. Этому в наибольшей степени способствовал запах железа, подошедший к носу и прорвавшийся в легкие, а оттуда — прямиком в мозг, на подкорку, чтобы я никогда не забывала, как пахнет приглашенная мною смерть. ((Что-то ты притихла… «Это минута молчания». В честь Мирты? «Нет. В мою честь». В смысле? «Я ухожу». Сбегаешь значит. Как крыса с тонущего корабля… «Я бы попросила! Во-первых, это не побег, а тактическое отступление!» Как ни назови… «Во-вторых… крыса с тонущего корабля? Серьезно? Для своей любимой Музы нельзя было придумать нечто более оригинальное?» Любимой? Ты часом не… «Может быть, но тебе не помешает на досуге поработать над сравнительными оборотами!» Иди ты!.. «И в-третьих! Осталось-то — убить троих… или четверых — зависит от настроения… трибутов, ты справишься! Я в тебя верю!» Правда? «Эм… Поберегись! Катон за спиной!»)) Подчиняясь неведомому приказу, я развернулась кругом. Сзади, как и спереди, было пусто. Если, конечно, не считать труп, который, по-видимому, пока никто не собирался забирать. ((Я поняла! Она сбежала, потому что проспорила! Вот… зараза!.. Любимая…)) Протяжно выдохнув, я продолжила путь к рогу, где у зияющего темной пустотой отверстия, лежало тело Катона. Именно — тело, не подававшее никаких признаков жизни. Его кто-то?.. Я в который раз за последние две минуты огляделась вокруг. По-прежнему никого не было. Что же с ним произошло? Причина не может быть в ране. Да какая там рана? Мирта его так — слегка задела! Он эту царапину вообще не должен был заметить! Профи он в конце концов или не профи? Что же?.. Я подошла ближе и присела на корточки, всматриваясь в его грудь. Никак не могу понять, поднимается она или нет? Кажется… да, но раз в несколько секунд воздух вокруг меня сгущается, и перед глазами все плывет, то вправо, то влево, то наискосок, так что, лежи передо мной камень, я бы с вероятностью до девяносто пяти процентов сказала бы, что он дышит. Пришлось делать то, чего делать совсем не хотелось — наклоняться и прижимать ладонь к его сонной артерии. И толи сердце Катона действительно не билось, толи я не туда ткнула, но пульсации под подушечками пальцев не ощущалось. Неужели он… Да какая мне собственно разница? Умер — без сознания? Главное, что не шевелится. — Ты же не против? — поинтересовалась я, запуская руки в его карманы. Он, разумеется, не ответил. А молчание — что? Знак согласия. Обожаю это. Помню, как еще в детстве, подбегала к спящему папе, что-нибудь шепотом у него спрашивала и со спокойной совестью шла смотреть мультики. И тут произошло то, чего я никак не ожидала и даже не могла ожидать! О, нет… лучше бы Катон открыл глаза, лучше бы я сразилась с ним, чем услышала этот (хотелось бы мне сказать «незнакомый», но я абсолютно точно была уверена в личности его обладателя) голос. — Это ищешь? Не знаю, что удержало меня от того, чтобы сесть, прижав к груди коленки, и заплакать, не знаю, как мне удалось разогнуть те самые коленки, чтобы встать и повернуться лицом к источнику звука, но точно знаю, почему я чуть не наступила на парня из второго дистрикта — просто хотела оказаться подальше от силы, мощи — угрозы, что источал Цеп. А он что здесь делает? И на кой-черт ему сдался мой (мой!!!) антидот? — Если ты здесь, значит тебя здесь быть не должно, — пробормотала я и дернулась в сторону — мне показалось, что он двинулся на меня, но нет — скорее всего, он просто вздохнул, видимо, бедняга, еще ни разу не сталкивался с детенышами моей любимой логики, которая никак не могла угомониться. — Тебе не нужно здесь быть, у тебя же нет пары! Он ни единой черточкой лица не показал, что испытывает какие-то чувства, только глаза горели адским пламенем, грозящим нагреть до красна и расколоть на мелкие частицы каменную маску, которая пугала меня гораздо больше, чем любой, даже самый звериный оскал Катона. — Точно. — Сказал, будто гвоздь забил. Ага, в крышку моего гроба. — Не скажешь, кого я должен за это «поблагодарить»? Прежде, чем я успела даже подумать о Руте, об иглах, что ее проткнули, о распорядителях, что ее убили, мой рот… зараза! Предатель! Павлик Морозов местного разлива!.. выпустил на свободу птичку, крикнувшую «меня». — Это я во всем виновата, — продолжила чирикать птичка, не обращая внимания на мои внутренние самобичевания. — Я не смогла ее спасти. Я даже не успела с ней попрощаться… Тебе следует «поблагодарить» меня. Цеп ничего не сказал. Ни вполне логичного «с удовольствием», ни достаточно абсурдного «спасибо». Он молча кинул в мою сторону… флакон, который я на автомате поймала. — Только ради Руты. Я облегченно кивнула, осознавая, что все — сегодня мне больше не придется ни с кем сражаться — только со временем, которого, судя по надвигающимся предрассветным сумеркам, осталось немного. Но мимо смилостивившегося трибута я, не смотря на желание убраться отсюда куда подальше, шла медленно, как мимо медведя в зоопарке (ненавижу зоопарки) — он вроде в клетке, но с другой стороны, ты не знаешь того человека, что делал эту клетку, так что лучше не провоцировать. А отойдя от Цепа на достаточно безопасное расстояние к своему удивлению остановилась и обернулась — мне хотелось что-то сказать, как-то отблагодарить. Именно сейчас. Больше мы с ним не увидимся. Об этом говорило не только внутреннее чутье, но и логика, а когда я повернулась, еще и глаза. Я как будто знала, что сейчас произойдет. Цеп вместо того, чтобы сделать хоть что-то полезное, провожал меня взглядом, тем самым выпустив из виду не такого уж бессознательного, как нам того хотелось, Катона, стоящего за спиной моего спасителя в позе восставшего из могилы зомби. Единственное, что я могла сделать в такой ситуации — это широко распахнуть глаза, крикнуть «Сзади!» и смыться, оставив Цепа на растерзание Катону. Или Катона на растерзание Цепу? Тут как повезет… И как ни странно, но под везением я понимаю смерть парня из одиннадцатого Дистрикта. Не потому, что мне будет с ним не справится, а потому, что я не захочу этого делать. Но это потом. Сейчас я вынимаю из кармана компас и несусь по направлению, указываемому серебряной стрелкой, молясь всем ежикам на свете, чтобы солнце застряло где-нибудь под линией горизонта — зацепилось за горы, например. Ежики меня не слышали. С каждой минутой становилось все светлее. Без противоядия они не доживут до рассвета. Без противоядия они не доживут до рассвета. Без противоядия они не доживут до рассвета… Рассвет. Такое страшное, оказывается, слово. Пушечных выстрелов слышно не было. Это одновременно успокаивало — Пит не умер, и заставляло нервничать — та парочка еще жива. Нет, я не боялась, что кто-то из них захочет меня преследовать, и все-таки крыска беспокойства барахталась и царапала ребра, пусть и не вызывая ничего кроме раздражения. Бежать было не удобно. Листья, которых за ночь прибавилось — об этом свидетельствовали изрядно поредевшие силуэты деревьев, мешали, препятствуя сцеплению подошвы с землей и тем самым уменьшая мою скорость. Но несмотря на все старания природы (=распорядителей), несмотря на дикую усталость, несмотря на ноги, запутанные хлеще, чем две пары наушников, я не только доплелась до Пита, но даже нашла в себе силы на то, чтобы отрыть его из оранжево-желтой кучи пропитанных росой листьев, в которые я его и зарыла, перед тем как убежать. Зачем? Да кто же его знает, что там творилось у меня в голове… Но я так хорошо его спрятала, что если бы не компас, ни в жизнь не нашла бы… Потратив минуту на то, чтобы дрожащими пальцами откупорить флакон, я наконец-то влила тягучую жидкость с запахом эвкалипта в горло Пита. Все, теперь наконец-то все, зависящее от меня, я сделала. Остается только молиться… — Есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора, — пробормотала я, падая на лесную подстилку рядом с напарником. — Когда убьешь кого-нибудь нечаянно, а весь фальшивый люд кричит «Ура!»
