Я начал шутить

      Она лежала на этом огромном ободранном столе словно ангел с крыльями. Сколько раз ему хотелось врезать ей, когда она так доверчиво раскидывала свои записи на той половине стола, что, по закону камеры заключенного, была её? Он не помнит. Он столько раз хотел размазать её милую нерешительную улыбку, стереть тушь, которой она будто невзначай накрасила ресницы. Его доктор, Харлин Квинзель, создавала впечатление одновременно какой-то милой недо_злодейки и школьницы, купившей медицинский халат. Она знала, как правильно и где именно надо накладывать макияж. Она знала, какие участки тела стоит прикрыть, а какие оголить. Тут, в Готэме, все давным-давно перестало быть милым и прекрасным, и даже в психбольнице потных и сальных старых врачей стоит опасаться не меньше, чем безумных преступников.       Она еле заметно вдохнула и съежилась. Джокер еле заметно улыбнулся.       Жива. Не умерла. Отлично.       Вид Харлин оставлял желать лучшего. Было бы смешно говорить, что Джокер не хотел причинить ей зла, и все вышло абсолютно случайно. Случайно — освободила самого опасного заключенного Аркхэма. Случайно — пошла туда, куда идет он. Случайно — он потянулся, чтобы обнять её, и она с милой, но слегка глуповатой улыбкой подошла к нему. Она думала, что он хочет обнять её. А он её толкнул.       Джокер не видел человеческой красоты, потому что она была неведома ему. Он смотрел на куклу на столе, на куклу, которая готовится стать совершенной. Пришлось схватить её за волосы, чтобы вытащить из того бака. Господи, и как она только выжила? Наверное, задержала дыхание, закрыла глаза… может быть, перед прогулкой с ним она вколола себе что-то? Хотя навряд ли. Джокер понял бы.       Он схватил её за волосы на макушке, и целый клок волос остался в его пальцах, пока Харли продолжала уходить на дно. Может быть, она потеряла сознание спустя секунду. Может быть, спустя две или три. А может быть она выжила из-за того, каким стал Готэм, ведь люди тут могли не бояться такой ерунды, как немного кислоты и свалка отходов. Они практически выросли и жили на этой свалке, так почему должны умирать сейчас?       На затылке, откуда он так неосторожно выдернул клок волос, теперь кровоточили несколько небольших ран. Так ей и надо. Твою мать, Харли, неужели ты могла так просто купиться? Вот так вот просто, без каких-либо сомнений?       Наверное, будь тут кто-то, похожий на Бэтмена или на любого другого жителя Готэма, все еще не утратившего последние частицы разума, он бы пожалел Харлин. Её правая рука напоминала какой-то огромный кусок мяса. Странно, что конечность не особенно сильно воспалилась, учитывая, в какой ванне пришлось искупаться Квинзель. Если бы Джокер наклонился еще ближе, он смог бы видеть маленькие капилляры и артерии на её руке, в которых текла уже зараженная кровь. Когда он тащил её в это помещение, то увидел нечто странное на животе девушки, и теперь, приподняв её тоненький свитер, он понял, в чем дело. Наверное, внутри бака, где Харлин удалось так интересно порезвиться, была какая-то металлическая труба. На некогда белоснежной коже красовалась внушительных размеров гематома.       Смерть Харлин была лишь вопросом времени. Или же нет?       Он еще раз посмотрел на кровоточащую руку без каких-либо признаков кожи. Посмотрел на другую руку, которой повезло чуть больше — кожа на ней осталась, но в одном месте кислота прожгла ткани до самой кости. По краям рана была то ли черной, то ли темно-красной, — свет, горящий в этой части заброшенного здания, серьезно нервировал Джокера. Неужели было так тяжело сменить эти долбанные лампочки?       Харлин тяжело дышит и еле-еле трясется. Они с ней пару раз говорили о том, что не нужно показывать людям свою слабость, даже тем людям, которым доверяешь. Джокер хотел ударить её, даже такую, израненную и умирающую, потому что знал, что лучше всего запреты и наказы доносятся до человека через боль.       Квинзель наверняка было больно и холодно, но она не могла быть в сознании, потому что такую боль невозможно было терпеть. Если она переживет эту ночь, он, так уж и быть, потрудится и найдет ей какое-то сильное обезболивающее или быстродействующее снотворное. Харлин перерождалась, и глупо было бы не помочь ей, оставив умирать от бессмысленной боли. Все её тело было похоже на один огромный кусок мяса на столе у мясника. Еще один удар топором — и эти тоненькие ручки с худыми ножками больше никогда не поднимутся и не пойдут вырисовывать круги по его камере, словно случайно притягивая взгляд к себе и к бедрам, делая это настолько ненавязчиво, что можно было бы и не заметить. Джокеру нравилось тело Харли, потому что оно было молодое. Сильное. Красивое. Ему нравилась её тонкая белоснежная кожа. Обидно было смотреть на неё такую, сломанную, израненную.       «Потерпи. Терпи».       Харлин перерождается. Скоро она станет еще лучше. Он знал это. Предстояло избавить её от одежды, он это понял сразу, едва затащил её сюда, но лишь сейчас наступило подходящее время. Глупый свитер и джинсы облепили её мелкое тельце и пропитались кровью. Ему приходилось действовать осторожно, чтобы не повредить её кожу и мышцы еще больше. Он взял нож и разрезал рукава свитера, которые до этого девушка предусмотрительно закатала почти что до плеч. Разрезал материю на груди, на животе, и Харлин вдруг дернулась так резко, что он порезал ножом самого себя. Небольшая царапина на сгибе руки, чуть ниже ладони, начала кровоточить. Джокер недовольно смотрел на капли крови, все появляющиеся и появляющиеся из разреза. Несколько капель упали на открытую рану Квинзель, и Джокер, внимательно наблюдавший за этим, усмехнулся.       Он продолжал освобождать её от одежды, замечая перемены в её теле. Там, где он касался её, кожа вспыхивала красным. Он старался касаться как можно меньше, потому что не хотел слушать вопли умирающей, да и сворачивать шею и без того бедной девушке было бы слишком. Только не сегодня. А до завтрашнего дня оставалось больше двух часов.       Заброшенный завод, вокруг свалка. Любая больница слишком далеко от этого места. А аптека… может быть, стоит поискать аптеку?       Он стаскивает с неё оставшееся тряпье и принимается за ужасные джинсы. Видимо, у доктора действительно все очень плохо с деньгами, но ничего, в новой жизни они ей точно не пригодятся. Ни деньги, ни эти смехотворные панталоны. Он сможет дать ей все, и она ни в чем не будет нуждаться, если не начнет вопить, как угорелая, и называть его психопатом.       Кто бы мог подумать, что в вопросах нижнего белья обольстительный доктор Квинзель не была особо разборчива. Или же так просто получилось именно на сегодняшний день. Странный лифчик с какими-то темно-синими цветочками пришлось снимать осторожно, еще аккуратнее, чем он снимал до этого другие вещи. Харли снова дернулась, но на этот раз Джокер предусмотрительно отложил нож тогда, когда она начала ворочаться.       Ему хотелось поговорить с девушкой, он не мог ждать дни или недели, ждать и надеяться, что она очнется. Он был рад, что она выжила. Теперь ему на самом деле нужно было обнять её, до хруста в костях, чтобы посмотреть, правду ли показывали в тех глупых мультиках. Раз Харлин теперь кое-где без кожи, то, может, от объятий кровь из её ран пойдет сильнее?       Но на такие эксперименты не было времени.       Её грудь практически не пострадала. На самом деле кусок кожи, начинавшийся около шеи и продолжавшийся до живота, был практически нетронут. На белой коже левой груди был ожог, но он не шел ни в какое сравнение с ожогами на руках и ногах.       Харли была красива. Его Харли. Она была как этот долбанный ангел, как фигурка, которую счастливые семьи вешали на елку на Рождество.       Она была как кукла. Красивая, умная, замечательная кукла, пережившая кислоту. Почему-то Джокер был уверен, что девушка не умрет. Нет-нет, только не так, он бы потом собственноручно скинул труп в тот самый бак еще раз. Красивая и умная Харли не должна быть тупой.       Его Харли. Харли Квинн. Не девчачье Квинзель, режущее слух, смехотворная фамилия. А Квинн.       Прошел уже час или полтора, но он не следил за временем. Он мог убить девушку прямо сейчас, прямо тут, обнаженную, окровавленную, с посветлевшими прядями волос, треть из которых так и осталась лежать на столе, когда Харли повернула голову. Но это было бы грустно. Очень грустно. На кой ему так поступать? Эта Харлин определенно могла бы пригодиться.       Джокер взял одну из прядей и покрутил её. Волосы походили на мокрую солому. Он раздраженно посмотрел на Харли. Серьезно? Она будет лысой окровавленной дурой? Замечательно. По закону жанра именно в этот момент сзади должен был появиться Бэтмен и отбросить его от полуживой куда подальше, но ничего не случилось. Джокер продолжал стоять перед старым столом, Харли — лежать, а дождь — бить в захудалую крышу. Оказывается, синоптики снова налажали с прогнозом.       — Харли. Харли-Харли-Харли-Харли, — нараспев произнес мужчина.       Раздался гром, и неподалеку сверкнула молния.       — Харли! — заорал Джокер, кидая белую прядь куда-то на гнилые деревянные коробки. — Харли! Харли! Харли! Харли!       Внезапно даже для самого себя он успокоился и с несвойственной ему любовью взглянул на тело молодой девушки, лежащее в нескольких сантиметрах. Она такая красивая. Он поднес руку к её руке и провел от плеча прямо до ладони, не касаясь кожи. Едва коснулся пальцами живота, от чего девушка вздрогнула. Дотронулся до неискалеченной кожи ног. Провел пальцем по шее, плавно спускаясь на грудь и задевая сосок.       С собой у Джокера был длинный плащ, который он смог забрать из хранилища, куда сгружали все вещи узников. Его вещи находились в отдельном ящике, и он, надо признаться, удивился, увидев их там. Джокер думал, что Бэтмен выкрадет их, чтобы постараться узнать что-то еще о его личности, на крайний случай правительство решит забрать его плащ…, но он просто лежал там, будто брошенная игрушка, хотя все оружие, включая ручные ножи, у него забрали.       «Идиоты. Вы такие дурачки».       Он накрыл Харли плащом, хотя позже, шлепая по мокрой дороге, пожалел об этом. Ему в грозу плащ пригодился бы куда больше.       — Спи, Харли. Спи. Я вернусь. Слышишь? Вернусь и помогу тебе. Ты похожа на ангела, Харли. Ты ангел.       Он медленно отходил от стола, пока гром снова разрывался на улице.       — Знаешь, Харли… Харли?.. Не вздумай умирать, дурочка. Умрешь — я еще раз искупаю тебя там. Ты меня поняла?       Он вдруг понял, что именно так не давало ему покоя. Губы его куклы. Они были красными, почти алыми, но виною этому была не помада. Губы потрескались, на них не было серьезных ожогов. Они просто были красные, такие же, как кровь, которая сочилась из рук и ног девушки. Джокер снова подошел ближе и прикоснулся к этим губам сначала пальцем, а потом и собственными губами.       Он расстроится, если она не выживет. Но ей же будет хуже.       Переходя через пустую дорогу, Джокер разозлился на себя, потому что понял, что надо было взять плащ с собой. Ветер поднялся такой, что в паре метров от него затрещало и упало наземь молодое дерево. Ему надо было найти аптеку или маленькую больничку. Ему не было нужно много. Надо было лишь правильно рассчитать время.       Пусть Харли молится там кому-то в своем бреду, пусть просит, чтобы ей сохранили жизнь. Он приготовил для своего ангела много чего интересного. Будет обидно, если все его планы придется заменить трупом, опускающимся на дно бака отходов.