Ты не будешь один

Когда Сириус видит его впервые после двенадцатилетнего заключения, где-то в груди, под ребрами, клокочет ярость, желание ударить, раскрошить кости, вцепиться клыками в глотку, за то, что он, он, любивший уткнуться ночью куда-то в шею Сириусу и смешно посапывающий во сне, поверил в то, что Сириус мог предать лучшего друга. Мог отказаться от многолетней дружбы и столь же многолетнего противостояния с семьей ради сомнительных преимуществ. Где в этом была хоть капля логики? Ему следовало бы признать свою вину и на суде стоять с гордо поднятой головой, чтобы родственники, захлебываясь гордостью за возвращение блудного сына и горечью за поражение Тёмного Лорда, заново вывели его имя на фамильном гобелене. Приговора суда бы это не изменило, но тогда в домыслах Римуса было бы хоть что-то логичное. Сириуса останавливает то, что и сам он в минуту отчаяния грешил на Римуса: тому, как оборотню, трудно приходилось в магическом мире, предвзятое отношение к его болезни почти не оставляло молодому мужчине выбора, за кем ему идти. Министерство, как известно, совершенно не ценило благородных порывов ни двенадцать лет назад, ни сейчас. Но у Сириуса было оправдание своим мыслям. У Сириуса было двенадцать лет оправданий, двенадцать лет бесконечного ужаса, одиночества и клеветы со всех сторон. В следующий раз он видит Римуса только через год, в своём доме на площади Гриммо, где хриплоголосая старуха из-под накинутого на её портрет покрывала периодически каркает разнообразные, лишенные фантазии гадости. У Блэка наконец-то есть возможность рассмотреть Римуса, задуматься о том, как им удалось за двенадцать лет постареть на все тридцать. У Римуса больше шрамов - на руках, на шее, даже на лице прибавилась парочка тонких, едва заметных; у Римуса выцветшие бледные глаза, в которых одиночества столько, будто это он провел двенадцать лет в Азкабане наедине с дементорами; у Римуса просевший, отдающий отчаянной хрипотцой голос, всё такой же тихий, но теперь намного более строгий. В нём есть уверенность, но нет жажды жизни той, которая была у него в Хогвартсе и после него. У Римуса никого нет, как и у самого Блэка. Это, конечно, неправда, они двое всегда есть друг у друга, нужно только разрушить, разшкрести ногтями стену из двенадцати лет ошибок, недоверия и горечи. Оборотень неловко и неуверенно улыбается в ответ, когда Блэк отпускает какую-то шутку, улыбнувшись и глядя прямо на него. В доме всегда полно народу - резиденция Ордена, черт возьми - невозможно остаться наедине, невозможно обменяться взглядами, невозможно даже поговорить так, чтобы никто не услышал - пускай никто и не собирается подслушивать специально. Сириусу после одиночной камеры нравится серьезная суета в доме, тепло, которое привносит в стены старого особняка Молли, даже Северус вызывает какую-то теплую, ностальгическую форму отвращения и ненависти. Словно истертые, выеденные дементорами кусочки души постепенно возвращаются на свои места. Еще не все, многие уже никогда не вернутся, но те, что есть возможность поставить на место, Блэк не собирается упускать. Поэтому целует Римуса в темном пролете крутой лестницы, ведущей на второй этаж, пока на первом Аластор бубнит что-то чуть-чуть отдающее паранойей под скептичные вздохи Молли Уизли, накладывающей ему картофельное пюре. На самом деле, Сириуса иногда подташнивает от всего этого уюта и шума, словно после долгой болезни его вместо куриного бульона пичкают драконьими бургерами. Римус задушенно ойкает, путается в мантии и собственном дыхании, но послушно размыкает сухие обветренные губы, одновременно упираясь ладонью в грудь Сириуса, чтобы оттолкнуть его при малейшем признаке чужого присутствия. Блэк забытым движением зарывается всей пятерней во взлохмаченные светло-русые, высеребренные сединой волосы, удерживая Римуса, одновременно углубляя поцелуй, забирая у мужчины остатки дыхания и самообладания. На первом этаже слышится шорох, шум открываемой двери, многоголосый гул, и ладонь, вцепившаяся в темную рубашку, сжимается в кулак, давя, стараясь оттолкнуть. Здесь, между этажами, пока еще темно и тихо, Сириус ласковыми прикосновениями к шее выторговывает себе еще несколько мгновений, еще один короткий, почти нежный поцелуй, и послушно отходит на шаг, заботливо поправляя на Римусе сбившуюся мантию. У Люпина дрожат ресницы, по скулам расползается неровный румянец, он никак не может успокоить дыхание, и взгляд у него затравлено-виноватый, взгляд человека, который уверен, что не заслуживает ни прощения, ни дружбы, ни любви, ни ласки. Ничего, что еще осталось хорошего в этом мире. Сириус расстроенно, совершенно по-собачьи ворчит, когда оборотень, потерянно оглянувшись еще раз, всё-таки поднимается на второй этаж, а с первого раздается шумный топот и гомон - это прибыли рыжие близнецы.

***

Ночью дом, конечно, тоже не затихает. Большая часть комнат занята членами ордена, дом дышит на десяток голосов, хотя, конечно, больше, только Уизли сегодня остались в полном составе, а это уже пятеро. Сириус не хочет одиночества, больше никогда, ни минуты. Но уединения иногда хочется, хотя бы для того, чтобы иметь возможность скрыть хоть какую-то часть своей жизни от друзей. - Останешься на ночь? - Сириус вполне мог бы многозначительно дернуть бровями, это вполне в его духе, но Блэк жалеет старого друга, и без того снова вспыхнувшего болезненным румянцем. Наверное, это от алкоголя - бутылка огневиски ополовинена, и произошло это как-то незаметно, в полной тишине за последние три дюжины минут. - Пара прибранных комнат свободна. - Нет, - Римус не доносит до губ стакан, смотрит на гладь напитка, медленно моргая. Придумывает оправдание, почему не хочет оставаться. Сириус слишком хорошо его знает, а прошедшие годы не изменили ничего по-настоящему важного. - Ладно, - размеренно, ровно, почти спокойно отзывается Блэк, глядя мимо друга на один из старинных, вычищенных стараниями Молли гобеленов. - Я не… - Люпин хмурится, медленным, какими-то мазохистскими глотками допивая крепкий алкоголь, отставляет стакан в сторону и поворачивается к Сириусу, виновато пожимая плечами. Блэку хочется суметь рассмеяться. По-юношески легко, беззаботно. Потому что все их проблемы не стоят и выеденного яйца, вообще, нет у них проблем, только стена - тонкая, прозрачная, которую надо просто преодолеть. От этого жеста - Римус всегда умудрялся пожимать плечами неровно, сначала поднимая правое, а затем левое и опуская в том же порядке, - на душе становится легко, словно из-под груза памяти выныривает что-то светлое, почти забытое, но когда-то нежно любимое. Но так смеяться Сириус уже не умеет, а значит нужно что-то другое. Прикосновение, ласка. Взгляда уже недостаточно. - Лунатик, - с нежностью выдыхает Сириус в русоволосый затылок, подойдя к мужчине со спины и обнимая одной рукой за плечо. - Рим… Блэк смотрит в отражение в мутноватых от старости стеклах серванта. У Римуса подрагивает нижняя губа, неровно вздымается грудь, он хмурится, стараясь схватить ускользающее спокойствие за хвост. Сириус научился ждать - никогда не умел этого в юности - и сейчас просто ждет, дает Римусу время, дожидается, когда он примет решение. Может быть это немного нечестно, ведь Сириус точно знает, что Люпин его не оттолкнет. Но во взгляде Римуса нет ни капли жертвенности, когда он медленно поднимает одну руку - и тоже, кстати, неотрывно смотрит в отражение - заводя назад, сжимая длинные волнистые пряди в сильных тонких пальцах. Блэк наклоняет голову, подаваясь под его ладонь, и прикрывает глаза, теряя с Римусом зрительный контакт и наслаждаясь прикосновениями. Неумелыми, неловкими и опасливыми, но такими отчаянными и нуждающимися. - Всё будет хорошо, - зачем-то шепчет Блэк, тепло дыша на светлую макушку. Римус отрицательно качает головой, плавно соскальзывая пальцами на щеку, а затем на шею. Сириус поворачивается, целуя его ладонь, накрывает её своей и прижимает к щеке. - Всё будет хорошо, Лунатик. Бродяга всегда что-нибудь придумает… “Бродяга с Сохатым”, - почти беззвучное шевеление губ, Сириус угадывает произнесенное только потому, что сам думает о том же. - Придется учиться справляться самим… - Блэк немного рассеянно ведет пальцами по щетинистому, неровному от шрамов подбородку, мельком бросая взгляд в окно, на почти вошедшую в полную фазу Луну. - Улыбнись, Римус - мистер Мохнатая Проблема - Люпин, луна скоро станет круглой, как блюдце, а ты не будешь один. Римус глухо смеется, наклонив голову и сутулясь. - Где ты достаешь все эти формулировки, Блэк? - Я всегда был поэтом, - Сириус скрещивает руки на груди Люпина, наклоняясь и прижимаясь щекой к виску. Римус согласно хмыкает, накрывая его ладони рукой, прижимая к груди, там, где наконец-то ровно и спокойно бьется сердце.