Еще полетаем когда-нибудь

Модель ракеты ржавела посреди запущенной клумбы. По бурому металлическому корпусу и стеблям травы стучали капли дождя. Покачивались синие цветки ирисов. Эрвин сидел на скамейке у серого больничного здания, чувствуя, как холодные струи стекают по лицу, склеивают ресницы. Мокнуть под дождем было глупо и бессмысленно, а от сырости нудно ныла рука. Механический протез, пришитый к обрубку правого предплечья и привинченный к кости, казался тяжелым куском льда, оттягивающим кожу и мышцы. Ночью в больничной палате механическая рука неподвижно покоилась поверх белой простыни, как конечность, которую только что ампутировали и зачем-то положили на койку подле Эрвина. Каждый день после полудня в палату заходил доктор Йегер. Он безучастно, устало спрашивал: «Почему вы не хотите выздоравливать, Эрвин?» Проверял рефлексы на руке-импланте — она не шевелилась и не реагировала. «Это психосоматика. Не отторгайте протез, и он приживется». Эрвин всегда хотел ответить: «Это протез отторгает меня». Но молчал. Часы на башне главного корпуса пробили семь вечера, с треском бесстрастный голос из динамиков произнес: — Всем пациентам вернуться в свои палаты. Начало комендантского часа. Эрвин бросил последний взгляд на перекошенную ржавую ракету и медленно пошел к зданию. Приближалась и росла надпись на серой штукатурке стены: «Космос будет служить людям!». Выцветшие, некогда красные буквы складывались в слова, которые Эрвину с каждым днем казались все большим обманом. Космос был таким же свободным, холодным и безжизненным. Он, как металлическая рука Эрвина, отторгал людей. И сколько бы рейнджеры ни искали планету, пригодную для переселения, — такой не находилось. Дождь стих, но сквозь тяжелую пелену смога не пробилось ни одного луча закатного солнца. На крыльце больницы Эрвин остановился, посмотрел на свинцовое небо. Где-то там, в вышине, за занавесом из облаков дыма и частиц пепла открывался черный космос. С каждым днем все сильнее Эрвина накрывало мутной тупой тоской по холодному свету звезд и мертвому пространству без звуков и запахов. Две недели назад его ракета загорелась на старте, так и не поднявшись над космодромом, — такое бывает, всего лишь ошибка, неполадка. Он знал, что из-за потери руки комиссия больше никогда не допустит его к полетам. В слабо освещенном коридоре задумчивый Эрвин с кем-то столкнулся. Стукнулось об бетонный пол жестяное ведро, брюки окатило мыльной водой с хлоркой. Вечерний уборщик. — Извините, — Эрвин опустился на колени, хотел перехватить упавшую тряпку, высушить мутные ручьи. По привычке потянулся правой рукой — обрубок дернулся, имплант качнулся и безвольно повис. — Извините, — тихо повторил Эрвин, неловко взялся за тряпку левой. Его руку накрыла небольшая шершавая ладонь с холодными цепкими пальцами. В пустом коридоре отчетливо раздался низкий голос с хрипотцой: — Я сам. Эрвин наконец поднял голову. На него с прищуром смотрели светло-серые, как потрескавшийся лед, глаза. — Ривай? — шепнул Эрвин. Сердце странно защемило, будто в нем, как в неисправном механизме, случился сбой. Больно. — Извини, — как заклинание, прозвучало в третий раз, но Эрвин не услышал собственные слова. Ривай опустил взгляд, наклонился, тщательно протирая пол. — Хватит уже извиняться. Эрвин несколько мгновений смотрел на бритый затылок, шею с выступающим у основания позвонком, широкие костистые плечи. Ривай совсем не изменился. Как прежде был худым и удивительно маленьким, но под темной, цвета пыли, формой перекатывались сухие тугие мышцы. — Что? — он отжимал воду в ведро и вновь глядел на Эрвина. — Пять лет не виделись. Ни слова не говоря, Ривай поднялся и ушел, бряцая ведром и чуть прихрамывая на левую ногу. Эрвин следил за его невысокой фигурой, пока он не скрылся за поворотом коридора. В три часа после полуночи взвыли сирены — штормовое предупреждение. Эрвин поднялся с койки и быстро запер тяжелые металлические ставни на окне. С шипением и свистом на здание больницы обрушился кислотный ливень. Свет мигнул и погас, пару минут в полной темноте палаты раздавались тихие встревоженные голоса. Медленно разгорелись тусклые аварийные лампы. До утра Эрвин просидел на койке, слушая дождь. Вспоминал бледное усталое лицо Ривая, которое казалось, как и годы назад, спокойным и отстраненным. Тонкие хмурящиеся брови с морщинкой, глубокие тени под светлыми глазами, неровные черные ресницы — Эрвин так давно его не видел. А Ривай словно бы застыл, заморозился на вечных тридцати трех годах, только в выбивавшихся из-под косынки черных прядях появились редкие нити серебра. Эрвин познакомился с Риваем слишком поздно и несвоевременно. В период подготовки к исследовательской экспедиции. Эрвин должен был быть капитаном и первым пилотом крейсера, который доставлял группу ученых к станции на орбите Венеры. Ривая назначили вторым пилотом. С первой же встречи Эрвин понял, что этот молчаливый и хмурый человек вошел в его сердце, как лезвие ножа. Бывают такие раны, когда прижимаешь к своей груди дрожащие липкие руки, но клинок вытаскивать нельзя — истечешь кровью. Эрвину не было больно, только тело приятно немело, холодели кончики пальцев, а сердце билось не в такт, когда он видел Ривая. Он хотел себе Ривая — идеального пилота, которому одинаково покорялись и сверхзвуковые самолеты, разрезая крыльями небо, и космические корабли, послушно ложась на верный курс. Небо над Землей и межзвездное пространство принимали Ривая. Эрвин хотел видеть его и только его своим вторым пилотом. И уже представлял, как после Венеры предлагает Риваю уйти в свободный поиск — блуждать в космосе на маленьком разведывательном шаттле. Вдвоем они бы смогли, черт возьми, смогли бы найти планету, похожую на Землю. А может быть, и нет, но им бы точно открылось что-то недоступное всем остальным. Что-то за гранью. Над Эрвином посмеивались и говорили, что у него безумный взгляд. Шептались о том, что он зажимал своего пилота в коридоре центра управления полетами и целовал. Эрвин получил за это строгий выговор и вызов к командующему: никаких неуставных отношений и никакого недостойного поведения! Эрвин никого не слушал, он считал Ривая своим, он уже не мог от него отказаться. На станции Венеры он стискивал ледяные жесткие ладони Ривая, смотрел в его бледное строгое лицо и звал в дальний космос. «Да», — ответил ему тогда Ривай. Возвращаясь на Землю, их крейсер вошел в атмосферу под неверным углом, траектория исказилась — кто-то в центре управления неверно выполнил расчет по данным телеметрии. Эрвин ничего не запомнил — потерял сознание от перегрузок. На память ему остались глухие головные боли, звон в ушах да сухие факты из официальных отчетов. Крейсер, пропахав носом полосу, кренясь на правый борт, приземлился в шлейфе дыма и пламени, но никто не погиб. Только Ривай с того дня исчез. Говорили, что он ушел в отставку и куда-то уехал. Он ни слова не сказал на прощание. На пять лет Эрвин остался с космосом один на один. В столовой пахло горелой гречкой, жженым сахаром и хлоркой. Было тихо, лишь позвякивали граненые стаканы, да за стеной скрежетали машины в цеху горячих блюд. Разговаривать строго воспрещалось. Эрвин пристально смотрел на правую руку-имплант, безвольно лежащую подле гнутой алюминиевой ложки. Искусственные пальцы не шевелились. — Пожалуйста, — беззвучно просил Эрвин, но предплечье отзывалось лишь тянущей болью. — Ничего, все получится, — он здоровой рукой прижал механический имплант к груди, укачивая, как спящего ребенка. С той секунды, как Эрвин вновь встретил Ривая, время словно сдвинулось с мертвой точки. Земля вновь вращалась вокруг Солнца, ракеты стартовали, оставляя белый след в небе, а в космосе загорались и гасли звезды. Все наконец-то пошло своим чередом, и Эрвин улыбался тарелке с серой безвкусной гречкой. — Почему ты тогда ушел? — Эрвин прижал Ривая к стене в подсобке между пахнущими мылом и спиртом полками. Глаза Ривая казались черными в неровном слабом свете лампы. Лицо — безучастным. — Я не мог больше летать, — сказал он. — Повредил колено. — Полеты — не главное, — Эрвин с пугающей легкостью предал весь бесконечный космос и каждую звезду во вселенной. И впервые за последние пять лет почувствовал себя свободным, как будто вновь взмывает в небо. Ривая, угловатого и жилистого, было удивительно просто оторвать от пола, чтобы целовать, не наклоняясь. Он словно стал бесплотным, как свет. У него были сухие безвкусные губы — он не отвечал, но и не отстранялся, осторожно обнял за шею. — Я поправлюсь и заберу тебя из больницы, — обещал Эрвин. Ривай нахмурился и еле слышно, хрипло вздохнул — кажется, ему было больно. — Прости... — Эрвин медленно осознал, что до хруста костей обхватывает его механической рукой, впивается цепкими механическими пальцами. — Прости меня. В подсобке было слишком тесно, движения выходили неловкими, скованными. Эрвин чувствовал, как под его губами бьется пульс на шее Ривая, вдыхал легкий свежий запах чистой белой кожи — запах талого снега. — Прости меня, Ривай. С полки на бетонные плиты с глухим ударом упал блок хозяйственного мыла, со скрежетом покатилось ведро. — Замолчи. Поставь меня на пол. Он толкнул Эрвина, вжимая его спиной в осыпающуюся штукатурку стены. Торопливо, но без единого лишнего движения расстегнул его брюки. Холодные пальцы Ривая согрелись, грубые и горячие сомкнулись вокруг члена — Эрвин тихо застонал, запрокинув голову, уткнувшись затылком в стену. Он знал, что, как всегда, сорвется, кончит первым под оглушительный частый стук сердца, под еле слышный шепот Ривая. — Эрвин, — одно его имя низким спокойным голосом, ничего лишнего. Только это уверенное тихое «Эрвин» вместо признаний и объяснений. И еле слышно, вместе с теплым дыханием, оседающим на ключицах, и коротким, но ощутимым укусом в шею: — Эрвин, хочешь, чтобы я взял в рот? Он не смог ответить. Вздрогнул, сорвавшись в резкий, яркий до сверхновых перед глазами и жаркий, как пламя из дюз, оргазм. — А ты?.. — Эрвин наклонился, часто-часто дыша. Щекой прижался к щеке Ривая, чувствуя, как он моргает — щекочут жесткие ресницы. — Я — позже. Когда выберемся из больницы. Хочу чего-то посерьезней дрочки. Ему нужно было много времени на подготовку — Эрвин знал. Он хорошо помнил, какая узкая и тугая у Ривая задница. И как сладко медленно растягивать эту задницу скользкими от смазки пальцами. Риваю нравилось, очень нравилось — до хриплых стонов в голос, неясных всхлипываний и пошлых просьб. Иногда он так кричал под Эрвином, что приходилось зажимать ему рот ладонью. Эрвин задумчиво посмотрел на свою механическую нелепую и неуклюжую руку. Она вновь повисла безвольно, хоть отпили её и выбрось. Никуда не годная и слишком грубо сработанная, неспособная ласкать. — Она мне нравится, — Ривай прервал его мысли и сжал своими, перепачканными в сперме пальцами металлические пальцы протеза. С крыши главного корпуса было видно, как с далекого космодрома за черной полосой леса стартует ракета. — Эрвин, а как же твоя мечта о новой планете для человечества? Ривай говорил монотонно, не интонируя. Но щурил светлые глаза, словно горько усмехался. — Она осуществится, — Эрвин коснулся его ладони механической рукой. — Но, может быть, мы этого не увидим. — Грустишь? — Немного. Эрвин никогда не врал Риваю — лишь прозрачность и чистота в словах и мыслях. Сам Ривай говорил только правду или молчал, почти невыносимо честный, прямолинейный. — Еще полетаем — когда-нибудь, — Ривай посмотрел в грязно-серое, затянутое облаками небо. — Полетаем, — Эрвин смотрел только на Ривая.