Клин клином

До Кёнсу никогда не считал себя особенным красавцем, как, впрочем, и уродом. Он относился к себе посредственно, хотя был весьма умным, честным и порядочным человеком. Попросту говоря интеллигентным, а таких почти не встретишь в наше время. С ним было интересно проводить долгие, ленивые вечера, ведя неспешную беседу за чашечкой ароматного чая. Он был уютным и умел создавать этот уют вокруг себя. У него были завораживающие большие грустные глаза, в глубине которых плескалась какая-то только ему присущая мудрость. И еще немножко тоска от того, что кто его такого оценит, да и кому он такой нужен. Обычный. Пак Чанёль ворвался в его тихую жизнь, словно ураган, неистовое цунами в гладь океана, разбередив душу, зацепив за живое. Красивый, уверенный в себе, харизматичный. Ухаживал с размахом, красиво, как может только он. А через месяц после знакомства позвал замуж.

***

Кёнсу краснел, коленки предательски подкашивались, и отнимался язык. Понимал, что они далеко не пара: успешный, знаменитый врач-кардиохирург, гордость города и простой банковский клерк. Когда они поженились, До все ждал конца этой прекрасной сказки. Было ощущение, будто внезапно вселенная решила дать ему пожить не его жизнью. Да и не пожить, а так – взглянуть одним глазком. Но он ошибался: сказка и не думала заканчиваться. В большом уютном доме его уставшего с работы ждал муж, его альфа, окружая свою пару заботой и теплом, крепко прижимал к себе и целовал. Тогда, казалось, воздух искрился. Все вокруг было как будто праздничным и ненастоящим. Как бывает только в канун Рождества. Чанёль хотел ребенка. Настаивал. Кёнсу было страшно. Он вообще-то хронически боялся перемен. А сказкам, как известно, суждено заканчиваться. Остаться одному – страшно, но терпимо. Остаться одному с ребенком – совсем другая история. Кёнсу даже порой проклинал тот день, когда укрываясь от дождя, он зашел в то злосчастное кафе согреться. Вот и согрелся… Улыбался своим мыслям. Думал, что такого особенного нашел в нем Пак Чанёль? Ответ был прост – спокойствие. После длительных, сложных, крышесносящих отношений со своим женатым коллегой Бён Бэкхёном, после нестерпимой невозможности что-либо сделать, чтобы изменить ситуацию, после того, как он понял, что Бён даже не думал воспринимать его всерьез. Ему просто было необходимо спокойствие. И какое счастье, что он однажды увидел его, то самое спокойствие, в больших темных глазах под вязаной шапкой, у входа в кафе одним дождливым осенним днем… Нет, он не был покорен и даже не влюблен. Любить это вообще сложно. Тем более, когда в сердце занозной болью отдается тот самый, непокорный, любимый, который не принадлежал ему ни на грамм, равнодушный, тот, которого не забывал ни на миг.…Однако Пак кинулся ухаживать за Кёнсу как мог только он: увлеченно, страстно, глубоко. Но что бы ни происходило в их с Кёнсу отношениях, альфа все время, каждую минуту, каждую секунду до онемения кончиков пальцев ощущал того, который пренебрег и забыл, как забывают невкусный кофе или подгоревший пирог. Когда на языке остается лишь неприятное горькое послевкусие. Хотел, чтобы муж-омега родил ему ребенка. Думал, что так сможет остановить и удержать себя, если тот, нестерпимо горький, вдруг захочет позвать. Пак с тоской давал себе отчет в том, что бы он ни делал, не приносило забытья. Навязчивый образ не отпускал. А Кёнсу носил под сердцем их ребенка, в красивом большом животе. Пак прижимался к нему губами, вслушивался в звуки и был почти счастлив. Когда позвонил Бён, Пак сразу понял: он! Хотя никогда не сохранял его номера. Знал и все. Чувствовал. Бэкхён вырвал его из действительности. Заставил сесть за руль и жать до отказа педаль газа, мча по освещенным фонарями улицам. И выключить в ушастой паковой голове все мысли, кроме одной. ОН ПОЗВАЛ! Он мчал, а мобильный разрывался от звонков Кёнсу. Он потом перезвонит мужу, потом что-нибудь придумает, а любящий его до потери рассудка омега всё простит. А у Кёнсу были схватки на полу их большого дома, и вокруг не было ни души. Роды начались преждевременно, до них должно было быть еще несколько недель. Но сейчас боль сжимала в тиски, а муж сбрасывал звонки. Никогда до этого не сбрасывал! Скорая ехала за город слишком долго. Было обидно и страшно. А в этот миг Чанёль занимался любовью в номере отеля и знал, что жизнь остановилась и ничего не имеет значения. Только руки, сжимающие его плечи, губы на его, Пака, губах, шепот и тихие стоны, разделенные на двоих, узкие молочные бедра и восхитительная узость тела его любовника, что принимала его так податливо. Омеги, его истинной омеги.

***

Чанёль сидел и курил под роддомом. Кёнсу родил ему сына два часа назад. Без него - его никто не смог найти. Да он и сам себя потерял. Курил и думал. В кармане зазвонил телефон. Хотя он за секунду до звонка знал, что Бекхён. И знал, что он больше никогда не ответит на его звонок. Потому что только что он был в палате у мужа. Увидел его, уставшего, с темными кругами под глазами, но такого счастливого, державшего на руках маленький комочек. В тот момент, когда омега перевел взгляд на Пака, в груди последнего будто что-то оборвалось. В тот момент он понял, что будет бороться за этих двоих до потери пульса, и никакая природа, никакие истинные не смогут ему помешать. Даже если это природно, даже если это естественно - любить свою истинную пару, Пак отдаст всего себя на воспитание сына, на любящего мужа, на создание крепкой дружной семьи. И пусть его любовь к Кёнсу не крышесносящая, не страстная, но она теплая и нежная, а еще пока такая слабая, как нежный бутон цветка, как маленький, едва тлеющий огонек - однажды она сможет стать прекрасным цветком или полноценным пламенем. Ей только нужно время. Пак знал это точно. Как и знал то, что он больше никогда не ответит на звонок Бён Бэкхёна - клин клином не вышибают.