Запечатлённый враг

Поправив цветы на венке, я глубоко вздохнула. — Прости, мама, — очередной раз шепчу я, и размазываю слезы по щекам. Я ненавидела себя за всё это. Зачем она меня родила? Я не знаю её, не помню, но чувствую себя обузой, проблемой, виной, смертью. Меня все любят в семье, но в глазах каждого из них я вижу боль по утрате, чувствую вину на себе. Зачем они позволили человеку родить меня, монстра, убившего свою мать? За что она любила, если последние дни ее жизни я превратила в ужас?! Мне было больно каждый день видеть грусть всей семьи и вину, которую они тоже чувствовали. Они все говорили мне «Нет, не вини себя, ты не виновата, она так хотела тебя родить», но грусть всегда была частью моего бытия. Больнее всего было смотреть на лицо отца. Он любил меня, но его чувство вины было больше, чем чувство любви ко мне, и поэтому я думала, что он всегда жалел о том, что позволил мне появиться на свет. Этого чувства я не видела лишь в тёте Розали. Только она в день, когда умерла мама и родилась я, отмечала мое рождение, а не помянала маму, как остальные. Меня тяготило все это на протяжении всей моей недолгой жизни, и в какой-то момент, считая себя достаточно зрелой личностью, что даровано мне шутницей-природой, я решила переехать от своей семьи. Я созванивалась с ними, переписывалась, но возвращаться к ним не торопилась и жила в Сиэтле с Науэлем. Именно он стал главным доказательством, которое нашла Элис, что меня можно не убивать. Но это не означало, что Вольтури оставили меня в покое. Раз в год они наведывались к нам и приглашали к себе, присоединиться к их клану. Таких, как мы — я и Науэль — в их коллекции не было. Еще они звали моего отца, тётю Элис, дядю Джаспера. Все чаще появлялся именно Алек и его сестра, которую я презирала еще больше, чем самодовольного Алека. Казалось, что они ждут от меня подвоха и хотят испробовать необычный сорт коктейля — моей крови. Назло им я быстро росла, и развеивала теорию о бессмертном ребёнке, которого можно было бы убить за несдерживаемый аппетит. Напротив. Я всё больше придерживалась человеческой пищи, считая, что одной смерти, порожденной моим рождением, более чем достаточно для моей совести. Спасибо Науэлю. Он понимал меня как никто другой. Он был моей второй половиной. Но вернее было бы выразиться — отражением. Он тоже убил свою мать, когда родился, он тоже дампир, он тоже выглядит на семнадцать лет, в свои шестьдесят. Лишь одно «но» отличало нас, он ненавидел своего отца полностью, но тот уже был мертв. Его наказали Вольтури. Я же своего ненавидела частично, за то что позволил родиться мне. Мы живем с Науэлем в одной квартире, с тех пор как мне исполнилось семь лет. Он всегда навещал меня, пока я жила в отцовском доме, интересовался мною. А когда я заявила, что хочу уехать от родных, то он с радостью предложил свою кандидатуру для моей опеки в новой жизни. Все были согласны. Правда после первого года совместного жилья, когда мне исполнилось восемь, что означало, что мне восемнадцать, (хоть внешне я больше и не меняюсь), его отношение ко мне стало иным. Менялся его взгляд, его касания ко мне. В них уже не было просто дружеской заботы. Я пока делала вид, что ничего не замечаю. И это тянулось добрых два года. Он продолжал терпеливо намекать, я же кроме как «старший брат», других вакансий ему предложить не могла. Или Я просто была не готова, или я готова, но просто мне нужен другой мужчина. Вот и сейчас, я плакала около могилы матери, а он обнимал меня и утешал. Если я только поверну голову в его направлении, наши губы коснутся, поэтому я опускаю голову ниже, отворачиваюсь, но позволяю себя обнимать. Я в последний раз касаюсь рукой черно-белого фото мамы в наряде невесты на холодном камне, и поднимаюсь на ноги. Сегодня других цветов помимо венка, который принесла я, не было на могиле матери. Обычно в каждую годовщину здесь лежали свежие цветы. Розы. Их было всегда столько же, сколько и лет со дня смерти мамы. В последний раз их было девять. У нормального человека за час ноги бы онемели, у меня нет. Я сколько угодно могу проводить здесь время, тем более сегодня, в такую грустную годовщину. Ровно десять лет, как умерла мама, и мой десятый день рождения, десятый проклятый год! Но, увы, я очень редко бываю на кладбище, где похоронили мою мать. Папа вообще ни разу не навещал могилу, как и остальные. Сразу после похорон мы все уехали из Форкса. Это была необходимость. И каждый раз когда я приезжаю сюда, чтобы навестить маму, мои родственники просят меня долго не задерживаться. Они боятся за меня, мою жизнь, так как Вольтури не единственные, кого опасаются Каллены. С детства меня предупреждали, что есть оборотни, истинные враги вампиров. Меня предупреждали, что возможно в моей жизни появится оборотень, который захочет меня убить. От меня не скрывали, что он был влюблен в мою маму, и всегда был против её беременности. Он уже хотел убить меня, в день когда я родилась, но что-то остановило его. Он просто ушел, пропал без вести из Форкса, даже не пришел на похороны моей мамы. Отец же, умеющий читать мысли, знал, что он оставил меня, лишь бы папа мучился глядя на меня и ненавидел только себя. Тот оборотень не убил меня, чтобы не отвлекать отца мыслями о ненависти к себе. Чтобы отец топил ядом и ненавистью себя, глядя на монстра — меня, которому позволил совершить это убийство. Папа дословно передал нам его слова " Я не буду убивать тебя, это слишком просто. Ты будешь жить с этим вечно». Оборотень очень сильно любил маму, и все уверены, что он вернётся мстить. Просто дает время привыкнуть ко мне моим родным, а потом убив меня, заставит их мучиться сильнее. Это были последние мысли, что отец услышал от индейца, прежде чем тот исчез в лесу. А семья Калленов, нарушившая один из пунктов договора, была обязана покинуть территорию, без шанса на возвращение. Меня же с детства учили, что я узнаю ЕГО по запаху, даже когда он будет в человеческом обличии. Он придёт, чтобы убить меня. Взявшись за руки с Науэлем, мы пошли к выходу из кладбища. Я надвинула капюшон по самые глаза, так как не любила бросаться в чужие глаза, предпочитая теряться в тени, будто меня и нет вовсе, а в Форксе лишнее внимание мне и вовсе ни к чему. Вампирскую сущность во мне может углядеть только нечеловек. Для человеческого же глаза мерцание моей кожи незаметно. Но в Форксе, люди знавшие Беллу Свон, дочь шерифа, могли удивиться, увидев девушку похожую на нее. Ведь у Чарли Свон не было родственниц похожих на Изабеллу. Хотя лично я считала, что не очень похожа на нее, но вот глаза точно её. Об этом говорили все, кто видел меня. Даже Вольтури, которым и то посчастливилось увидеть мою маму при жизни. Мы уже подходили к машине, когда меня привлек один парень. Очень высокий, смуглая кожа покрывает рельефное тело. Накаченные мускулы растягивали в груди и бицепсах футболку, надетую явно не по погоде. Склонив голову вниз, он медленно шел ко входу на кладбище, пиная перед собой камешек. Одна рука в кармане джинсов, в другой цветы — десять роз. Я быстро опустила взгляд и надвинула капюшон на лицо, когда парень стал медленно поднимать голову. Не глядя на него, я чувствовала, что он посмотрел на меня, задержался взглядом на несколько секунд. А потом мы с Науэлем сели в машину, а он скрылся за железными воротами кладбища.

***

Добившись разрешения своей семьи, я с легкостью сдала экзамены и поступила в один из колледжей Сиэтла. Я считала, что учеба поможет мне хоть немного чувствовать в себе то человеческое, что подарила мне мама. Что продолжив учебу, сделаю то, чего не успела она. Я долго ждала разрешения на этот шаг от семьи, и это свершилось ко дню моего восемнадцатилетия. Теперь мои внешние данные соответствовали паспортным, и по этому вопросу даже не пришлось обращаться к старому знакомому дяди Джаспера, что вроде бы привык к причудам нашей семьи, но горел желанием узнать правду и стать таким же. Но, не суждено. Восемнадцать лет прошло со дня смерти Беллы Свон и рождения Ренесми Каллен. Мои душевные терзания не стали ничуть не меньше. Учеба так и не смогла отвлечь, но я дисциплинированно посещала каждый учебный день, прилежно отвечала на каждом уроке. Я обманула сама себя, когда решила, что колледж мне поможет. Каждый день я слышала из уст своих однокурсниц заветное «мама». Мама купила, мама подарила, мама не разрешила, мама наказала, мама научила, мама… Я так и не познала, что такое мама, она так и не познала, что такое нормальный ребенок и счастливая жизнь. Порой я мечтала, чтобы та псина, о которой мне говорили, быстрее нашла меня и убила, прикончив мою душевную боль. Может, он просто забыл обо мне? Может, он просто запечатлелся и потерял все чувства, что привязывали его к моей маме, и жажда мести отпала, — предполагали мои родные. Самое обидное было то, что дар предвидения тёти Элис, облегчавший наше существование и столкновения с Вольтури, никак не работал в вопросе с оборотнями. Она не видела их: не могла предсказать приближение опасности в лице волка, не могла подтвердить, что оборотень забыл про меня. Мы оставались в неведении и догадках, как обычные люди. А мне надоело ждать и прятаться эти долгие восемнадцать лет (из которых последние одиннадцать я уже была взрослой, и терпение было на исходе), как этого просили родные. И вот я стала учиться. Я и не подозревала, что дальше получится именно так… Возвращаясь вечером домой после занятий, я медленно шла, натянув на голову капюшон — привычка. Вдруг, чья-то очень горячая ладонь легла на мою поясницу. — А теперь медленно пошла туда, куда я поведу, или я перегрызу твою глотку прямо тут, пиявка паршивая, — прозвучал хриплый голос прямо над ухом. Это был не грабитель, не насильник, не маньяк. Это был ОН. И он знал кто я. — Прошу заметить, пиявка-полукровка, — хмыкнула я, готовясь к своей участи. — Даже не пытайся разжалобить меня тем, что в тебе есть половина от неё, — прорычал он, толкая меня в спину. Он говорил про маму. В его словах про неё было столько любви, которая почему-то не угасла спустя столько лет. А у меня угасла? Нет. Хотя я её и не знала. Он давил рукой на мою поясницу, заставляя идти в нужном ему направлении. А я задавалась вопросом, почему я не убегаю? Я ведь сильнее, чем просто человек. Он получеловек-полузверь, я получеловек-полувампир. Мы на равных, и мой бой ещё не проигран. Но меня что-то вело, помимо его конечности. Как бы глупо это ни было в данный момент, я тщательно внюхивалась, но так и не смогла уловить того запаха, который я должна была почувствовать со слов родни. Просчитались. А пахну ли я для него гнилью? Как он вычислил меня? Давно ли следил? Эти вопросы не вызывали во мне паники. Я чувствовала спокойствие. Наконец-то. Вот и настал момент икс, и всё теперь решится, неважно в какую сторону. Мы покинули шумную улицу вечернего Сиэтла, и завернули в сторону более тёмную. Мало освещаемые узкие улочки так и обещали проблем за каждым поворотом. В таких местах продают наркоту, грабят людей, или же высасывают кровушки вампиры. Мой же случай будет униКаллен. Дойдя до тупика, оборотень за спиной толкнул меня к кирпичной стенке. Я врезалась в камень, с того посыпалась крошка. Отряхнув одежду (словно это было так важно умру ли я чистой или грязной), повернулась лицом к своей смерти. Мне захотелось увидеть его лицо перед смертью. Знать, кто на самом деле так любил мою маму, что готов сделать верный шаг, о котором я сама давно уже подумывала. — Ты можешь считать, что я животное. Наверное, так тебя учили эти аристократы, верно? — хмыкнул он, стягивая с себя футболку. Его лицо временно утонуло за маечной тканью. Я терпеливо ждала. — Но от таких как ты нет никакой пользы. Вы несёте либо смерть, либо заражение, делая людей подобными себе. Ткань отлетела в сторону и я взглянула в его лицо. Без сомнений, я уже видела этого парня: на кладбище в Форксе, где уже рядом с могилой матери теперь покоится и Чарли Свон — мой дедушка, которого я никогда не знала. Я просто не могла ошибиться, так как запомнила это смуглое лицо: угольно-черные глаза, как у голодного вампира, ямочка на подбородке, ежик коротких волос и припухлые губы. Молодость застыла и на его лице, но в глазах были тоска и боль долгих мучительных лет. — Я очень давно искал этой возможности, — подкрадываясь, подобно зверю, говорил он. — У тебя уже был шанс, восемь лет назад. Не упусти сейчас, — фыркнула я, убрав капюшон с лица. Прикрыв глаза, я откинула голову назад, предоставляя на растерзание свою шею. Вампиров обычно убивали так, отрывали голову. Я не знаю, как решит действовать он. Но что-то шло не так. Я ждала секунду, две, три. Но не было ничего. Абсолютная тишина. Приоткрыв глаза, я увидела своего врага, сидящего передо мной на коленях. Что-то странное было в его взгляде. Что-то незнакомое мне доселе, но это явно был не взгляд киллера, который вот-вот должен прервать твою жизнь. — Убей же меня, избавь от этих страданий! — заорала я на него, стараясь вызвать в нем гнев. — Ты думаешь мне легко жить, зная что я убила свою маму? Ты ничего об этом не знаешь! Ты и представить себе не можешь, какого чувствовать себя убийцей! Я не помню как это произошло, но я била его в грудь, осев рядом на грязный асфальт. Я впервые позволила всем этим чувствам вспороть все преграды и вырваться наружу. Говорила всю правду, которую чувствовала всем сердцем всегда. Мне не давали этого высказать никогда, затыкали рот своей любовью, но тоска и чувство вины моих близких была куда больше этой любви. Все знали, что я причина смерти хрупкого человека. Я - ошибка природы! И всё это я кричала ему в лицо, умоляя убить меня. — Я не могу, — только и пожал плечами. — Как это не можешь? Ты должен! — Я собирался, но не могу. — Почему же? — уже тише спросила я, втягивая сопли обратно. — Ты что-то слышала про запечатление?

***Конец***