дожди

Застёгивая пуговицы на мятой рубашке, которую ещё предстоит заправить в такие же мятые брюки (официальность вошла в привычку относительно недавно, поскольку с взрослением — фактическим старением — потребность в том, чтобы выглядеть солиднее, начала ощущаться особо остро, а морщинки на лбу и носогубные складки, как назло, не желали пролегать бороздками по лицу), Гокудера старается не думать о том, кто отражается в зеркале, скрываясь за напряжённой спиной. О том, кто красив, как древнегреческий бог, как японский Аполлон, — и за эту красоту не грех даже кого-нибудь убить, например, его самого, потому что как вообще человек может быть таким красивым? Это неправильно, это противоречит людской природе и законам мироздания. О том, кто уже не улыбается, наблюдая за сборами правой руки десятого босса Вонголы хитрым, пронзительным, пристальным взглядом, похожим на кошачий, невзирая на то, что античному великолепию, которое лежало на кровати нагишом — тога сползшего одеяла бесстыдно не прикрывала главного, — всегда больше нравились псы. О том, кого по-прежнему хочется назвать нелестным словом — как там Хаято его называл-то в школьные годы? — но язык не поворачивается. Гокудера зачёсывает непослушные волосы назад, пальцами пропихивая отросшие пряди за уши, чтобы не лезли в лицо. Якобы брезгует воспользоваться чужой расчёской. Показушник. В обмене телесными жидкостями прошедшей ночью его ничего не смущало. Мысленно благодарит эмо-фазу и период одержимости треками My chemical romance за умение в считанные минуты справляться с галстуками, которые Ямамото так любил развязывать после учёбы или во время, если удавалось уединиться в раздевалке или лаборантской какого-нибудь кабинета. Конечно же, Хаято голоден, потому что вчера ему было явно не до обеда (завершал растянувшееся на неделю задание, ради которого и затевалась утомительная командировка в Торонто) и не до ужина (в буквальном смысле столкнулся с зазвездившимся одноклассником на улице: словно в мелодраме, они врезались друг в друга на пешеходном переходе, чудом не подрались и — одетые в дутые куртки с капюшонами и обмотанные удушливыми колючими шарфами — признали один другого, лишь когда из машин стали высовываться недовольные водители). Вчерашняя встреча — нелепая случайность, глупое недоразумение. Они условились больше никогда не видеться без веских причин, а причин для возникновения веских причин, к счастью или к сожалению, с каждым годом становилось всё меньше. Ямамото жил своей ненормальной нормальной жизнью, Гокудера — в какой-то мере тоже, жаль только, что представления о норме у них не совпадали. Искренне жаль. Прокручивая в голове дежурные фразы, ранее озвученные как минимум дважды, Хаято не может найти ни одной, которой удалось бы передать степень радости, и огорчения, и отчаяния, и разочарования (не только в себе, но и в общей слабости), поэтому мафиози молчит, смотря на отражение первой любви в ответ. Засосов не видно за воротником. Градус неловкости зашкаливает, разносится по комнате метафорическим треском счетчика Гейгера. Он честно собирается позавтракать где-нибудь в другом месте, по-тихому сбежать, не оставляя следов, ведь если быстрее дёрнуть за приросший к коже пластырь, то будто бы не успеешь почувствовать боли. Но Ямамото как бы невзначай упоминает, что купил навороченную кофемашину — для нескромных гонораров спортивной звезды это капля в море — и что Гокудера просто обязан попробовать кофе с кленовым сиропом, иначе какой вообще смысл прилетать в Канаду. Поглощая оладьи, которые бейсболист мастерски переворачивает взмахами сковороды, — ему кажется, что нет в мире еды вкуснее, — Хаято оставляет на салфетке свой новый номер и послание: «Такеши, не звони мне. Г.Х.». А затем вытирает ей рот, перепачканный злосчастным сиропом, сминает в кулаке и бросает в урну.