Мы...

— Ты крут. Ты просто чертовски крут. Достаточно? Микки забрасывает ногу на ногу. Непривычное и неприкрытое самодовольство в его взгляде можно черпать не ложками, а сразу ведрами, и, как ни парадоксально, это меня не только не раздражает, но и дико заводит. Вообще-то он заводит меня весь, тут ничего не поделаешь, но говорю я ему об этом так же часто, как и готовлю — то есть около раза в год, и то после долгих и нудных сеансов самовнушения. Сегодня, однако, особенный день, день-исключение-из-всех-правил — сегодня мы играли в немецкий вист. Честно говоря, у меня есть всего два таланта. Первый — это умение держать хорошую мину при плохой игре, а второй, явно с ним пересекающийся — карты. До сей поры никому еще из тех, с кем мне посчастливилось сразиться за зеленым столом, не удалось меня обставить. В действительности в таком положении дел есть один существенный недостаток: обжегшись пару-тройку (иногда с десяток) раз, многие просто отказываются со мной играть, потому что ставки в нашей компании весьма разнообразны и порой высоки, а оставаться в дураках мало кому по душе. Микки, наслышанный о моих успехах, долгое время ходил вокруг да около, пока не решился предложить мне дружеский поединок «на желания». Я, стыдно сказать, легко купился на столь заманчивое предложение, подкрепленное помимо прочего очаровательной многообещающей улыбкой, и, предвкушая быструю победу, назначил день. Я был уверен в том, что непринужденно обыграю Микки в первом же раунде, даже больше, чем в победе Холифилда над Мерсером. Но все-таки излишняя самоуверенность до добра не доводит, и я в очередной раз с размаху влепился в эту прописную истину, как в лужу перед канализационной решеткой, когда Микки, а не я, оказался тем, кто выиграл больше взяток. Так и рушится мир. Микки, обычно не утруждающий себя откровенной демонстрацией превосходства, смотрел сверху вниз на меня, рассеянно перебирающего карты, и многозначительно постукивал указательным пальцем по журнальному столу. Отойдя от шока, я попытался представить, что он может от меня потребовать. Микки не был таким уж ребенком, несмотря на пробивающийся временами инфантилизм, но при этом он вполне мог придумать какую-нибудь идиотическую штуку, достойную балбеса из средней школы. Мне совсем не улыбалось орать с балкона «Живем, пока молоды» или бегать голышом по улицам Милуоки — хотя в исполнении небритого тридцатилетнего мужика действо это, несомненно, должно было выглядеть весьма комично — и я в спешке принялся обдумывать варианты, предполагающие пусть и позорное, но спасительное стратегическое отступление. Однако Микки не дал мне добраться даже до второго пункта в длинном списке под заголовком «Как избежать краха, если ты сам себе идиот». — У меня совсем простое желание, Джесс, — сказал он, перегнувшись через стол и подцепив мизинцем пуговицу на моей рубашке. — Из тебя обычно комплиментов клещами не вытянешь, так ведь? Я напрягся. Сыпать всяческими словесными приятностями я не любил и, в общем-то, не умел, и ласковые перешептывания, для многих являющиеся неотъемлемой частью романтических отношений, на протяжении всей жизни вгоняли меня в состояние, сходное с кататоническим ступором. Микки прекрасно это знал и открыто признавался, что также относится к подобным вещам с пренебрежением. — Такому парню, как ты, наверняка не особенно понравится на протяжении ночи петь дифирамбы такому парню, как я, поэтому пой. — Когда это ты успел пристраститься к восхвалениям? — кисло поинтересовался я, сгребая карты в кучу и отодвигая их в угол стола. — Или я в чем-то провинился? Микки облизнул нижнюю губу. — Не надо копаться в причинах, просто прими свое поражение с достоинством, — промурлыкал он и вновь откинулся на спинку кресла. Кожаный шнурок с висящим на нем медным ключиком змейкой изогнулся на ключицах. — Начинай. Мне интересно, что ты можешь придумать. И я начал. И продолжаю до сих пор, с определенными эмоциями наблюдая за тем, как Микки вольно или невольно подражает Шэрон Стоун, так и эдак извиваясь в кресле. Он улыбается уголками рта, поймав мой взгляд, взлохмачивает пятерней чуть вьющиеся волосы и командует: — Дальше. Честно сказать, при довольно обширном словарном запасе я зачастую изъясняюсь довольно скудно, а повторяющимися и супер-сладкими «ты прелесть» и «мой парень просто чудо» Микки явно не удовлетворить. Набираю в легкие побольше воздуха. — Ты сногсшибательный. Обалденно привлекательный. У меня ум за разум заходит, когда ты оказываешься рядом… Дешево и пошло. Самое то для съема в ночном клубе. Но глаза у Микки блестят, а влажный кончик языка то и дело проскальзывает по губам — это совершенно точно можно назвать положительной реакцией. Моя положительная тоже не заставляет долго ждать — Микки выглядит достаточно соблазнительно, чтобы я захотел повалить его на кровать и хорошенько поиметь прямо сейчас. Больших трудов стоит сохранить равнодушное выражение лица, когда в штанах становится тесно. — Коварный, кроме прочего. Прими это, как комплимент, — отхлебываю из стакана — холодная вода действует отрезвляюще, но не настолько, чтобы прочистить мозги до идеального состояния. — Я даже не предполагал, что окажусь в подобной ситуации. — Не очень весело наблюдать за тем, как расходятся ожидания и действительность, да, старик? — Микки лукаво подмигивает и отбирает у меня стакан, чтобы приложить запотевшее стекло к щеке. Маленькая капелька скатывается по пальцам и переползает на нижнюю челюсть. У Микки идеальная нижняя челюсть — признание идиотское, зато искреннее. — Полагаю, я смогу смириться с тем фактом, что мой парень оказался таким шельмой. Таким одаренным и чрезвычайно сексуальным шельмой, верно я говорю? Он кивает; шнурок вьется по светлой коже со следами вчерашнего постельного сражения — в запале Микки пребольно укусил меня за плечо, и я, не размениваясь на возмущения, отплатил ему тем же. Воспоминания свежи и ярки, и тело с удовольствием отзывается на них. Это чертовски, чертовски… — Знаешь что, — выпаливаю я в порыве внезапного вдохновения, понимая вместе с тем, что тянуть бессмысленно, — у меня сейчас каменный стояк нарисовался из-за твоей охренительности. И что мы будем с этим делать? … — Сволочь… — выстанывает Микки, по-кошачьи выгибая спину и с силой впиваясь побелевшими от напряжения пальцами в спинку кровати. Та, чтоб ее, с грохотом впечатывается в стену от каждого движения — и если бы мне не было совершенно все равно, я бы посочувствовал тем ребятам, которые живут в соседней квартире. В два часа ночи полагается либо крепко спать в обнимку с подушкой, либо заниматься сексом, и они явно не принадлежат числу тех, кто предпочитает второе. — Это... совершенно... неспортивно... — В самом деле? — хрипло спрашиваю я, пытаясь изобразить хотя бы подобие членораздельной речи. В голове до звона пусто, а в паху горячо, и никакие тут, к черту, слова не нужны, но Микки не дурак поныть и потрепаться в самый неподходящий момент. — А так? Он вздрагивает всем телом и издает глубокий долгий стон, обрывающийся на высокой ноте, когда я обхватываю его член ладонью и начинаю надрачивать в каком-то совершенно бешеном ритме, не забывая с силой вколачиваться в него под адские скрипы старой кровати. Мне хочется взять его всего, облапать, закусать, вылизать, и останавливает только то, что Микки не терпит, когда его неосторожно трогают за живот, шею или грудь, потому что это вызывает у него приступы дикого хохота, никак не сочетающегося с процессом. Приходится довольствоваться малым — я сжимаю его ягодицу свободной рукой, а потом с оттяжкой ударяю по ней. Микки подается вперед, прогибается в пояснице еще сильнее, демонстрируя покрасневшую задницу, и захлебывается собственным голосом. Он дышит часто-часто, и от смешения звучных всхлипов и сиплых выдохов у меня рвет крышу, а под ее развалинами мелькает непрошенная мысль, что неплохо было бы сыграть еще раз, и неважно даже, кто возьмет все взятки — мы оба в итоге останемся в выигрыше. Микки тесно прижимается к моему животу, так что становится еще жарче и крышесноснее, потом отрывает пальцы от спинки кровати и, пошатываясь, встает на колени; я перехватываю его поперек груди, игнорируя недовольные стоны и продолжая водить рукой по влажному, горячему стволу. Волосы Микки щекочут мое лицо, лезут в рот, но это небольшое, незначительное неудобство — куда важнее то, что я могу безнаказанно вжаться в него всем телом и впиться губами в тонкую кожу на загривке, сквозь которую проступают очертания шейных позвонков. — Щекотно, — сопит Микки, но не спешит отстраняться — даже если бы захотел, не смог бы, слишком крепко я его держу. — Черт, Джесс, я сейчас… Он так и не договаривает: запрокидывает голову, чудом не разбив мне нос затылком, и с силой сжимает мою руку, то ли пытаясь стряхнуть ее, то ли призывая ускорить темп. Я делаю еще несколько движений, и Микки кончает, сгребая ногами простыню и царапая меня острыми ногтями. Он весь сжимается внутри, охваченный дрожью, и влипает в меня так, словно мы всегда были единым целым, и этого достаточно, чтобы я тоже дошел до разрядки. — Сволочь, — повторяет Микки сорванным голосом спустя несколько минут, помутневшим, но неизбежно критическим взглядам осматривая в узком зеркале свои перепачканные бедра и плечи. Я хмыкаю — на большее, признаться, у меня нет сил, и остается только диву даваться, откуда Микки вообще берет энергию на лишние телодвижения. Я бы на его месте предпочел поваляться бревном до тех пор, пока кто-нибудь по доброте душевной не оттащит меня в душ. Хотя тут, возможно, сказывается разница в возрасте в семь лет. — Ты мне опять синяков понаставил! — Ты ведь понимаешь, что моей вины тут нет, мой охренительно сексуальный друг? Он поворачивается ко мне: старается казаться возмущенным, но взгляд теперь выдает его с головой — он мягко насмешливый и откровенно довольный. — На этот раз тебе удалось отвертеться, но когда в следующий раз победа останется за мной, ты не собьешь меня с толку подобным образом, старик. Я тянусь к тумбочке и лениво шарю по крышке рукой; где-то там, за неуклюжим столетним ночником, лежит запасная колода. — Жду не дождусь, — говорю, нащупав пластиковое покрытие. — Жду не дождусь.