Keep them yelling their devotion

— Ищешь кого-то, красавчик? Симон прислоняется плечом к колонне, улыбается широко и ласково, у него ямочки на щеках и лучистые тёплые глаза, и это могло бы обмануть кого угодно, но пришелец слишком хорош, Симон кожей чувствует, что его фальшивую любезность восприняли именно так, как стоило — как грубую, неприличную насмешку. Ответный взгляд холодный и тяжёлый, как дуло винтовки, одной из тех, которые ждут своего часа в ящиках глубоко в катакомбах; одно воспоминание о них придаёт Симону ещё больше смелости, и он расправляет плечи, неспешно поигрывает круглыми мускулами. Пришелец молчит. Симон знает его имя и должность, и пару непристойных кличек в довесок, но называть его так веселее — и лысина с острыми ушами только способствуют, дополняя образ. — Сам первосвященник в нашей скромной обители! Мил сударь, вы тут не заплутаете? Мантию не запылите? Позвольте, я постелю вам под ноги... — он демонстративно берётся за край майки, стягивает её у пришельца на глазах, кидает в пыль — пусть её, его вещи видели места и похуже, да тут и чисто, вообще-то. Пришелец перешагивает невозмутимо и неслышной тенью проходит мимо, будто никого не видел, но попробуй скройся от настырного человека, когда на улице только ты и он, и вокруг пусто и глухо и ни единого закутка, куда можно свернуть и затеряться. Симон легко обгоняет его, встаёт прямо перед носом, пятится спиной вперёд, дурашливо жестикулируя. — Хотите, я покажу вам наше местное творчество? — радушно предлагает он, словно в его жизни нет радости большей, чем возможность похвастаться убогими загаженными граффити на бетонных стенах. — Говорят, там где-то затесался ваш портрет, но я с трудом отличаю его от... иных анатомических деталей, которые так любят изображать некоторые менее одарённые художники... Симон оскорблён — у него не так уж много талантов, но разжигать толпу один из первых, игнорировать его с таким апломбом не способен даже сам Иисус, но пришелец точно неживой, идёт себе механически, по-змеиному медленно вращает головой, высматривая двери и переулки. Ему тут незнакомо, непривычно, члену сената не пристало показываться в верхнем городе, а это трущобы даже по его меркам, первосвященник видел такие разве что в отчётах поисковых групп. Они минуют несколько мостиков, скрещенных у них над головами, и череду широких растрескавшихся колонн, и площадь, на которой по пятницам разбивают маленький рынок, а в остальные дни недели сквозняки гоняют мусор; Симон не затыкается ни на минуту, пришелец не реагирует ни единым мускулом, и так — пока Симон не утыкается спиной в шершавую стену узкого замкнутого тупичка. Пришелец медленно смаргивает, видимо, восстанавливая по памяти маршрут и пытаясь понять, где он свернул не туда. Симон ухмыляется во весь рот. Второй его талант — вести толпу за собой, даже если она состоит из одного человека. Иисус любит его за это, он знает. — Не тот дом, не та улица? Как же вас так занесло? Никуда не опоздаете, благородный господин? — спрашивает он участливо, откидываясь на стену всем телом, и скрещенные на голой груди руки выглядят отнюдь не защитным жестом. Пришелец отступает назад — только для того, чтобы уткнуться в молча выступившего из тени Петра, который сам будет покрепче некоторых стен. За Петром маячат Иоанн и Иаков, и у всех троих в руках маленькие, аккуратные ножички. Иисус бы не одобрил. Иисуса здесь нет. На ночных улицах верхнего города правит Симон, для Иисуса и его праведных речей тут слишком жарко, махина грязного бетона, аляпистой краски и беззвучных ночных патрулей сметёт и прожуёт его, он и пискнуть не успеет. К чести пришельца, стоит отметить, что он не дрожит и не пытается горделиво тянуть цыплячью шею в показной смелости. Он осматривается, быстро бегая глазами, оценивает ситуацию, цепкий, расчётливый — Симону нравится, он любит достойного противника. — Его святейшество не иначе как пришли послушать проповедь, — Пётр на это скалит белые зубы, кладёт на широкие плечи пришельца свои большие ладони, сминает жёсткую ткань, и вдруг оказывается, что тот куда худее, чем кажется. Симон приближается неспешной кошачьей походкой, подбрасывает в руке нож, трогает лезвием впалую щёку — пришелец сносит это, не дрогнув. — Видимо, его доносчики не сказали ему, что богатым господам опасно появляться тут в одиночестве. Люди, знаете ли, всякие бывают. Соблазн полоснуть по тонкой глотке, дать мерзавцу захлебнуться кровью и спасти Иисуса от бессмысленных преследований так велик, но Симон не настолько горяч, как о нём говорят, иногда он правда думает о последствиях — и к тем, что неминуемо будут, если труп первосвященника найдут в районе, негласно захваченном властью Иисуса, они пока не готовы. Слишком мало винтовок, с одними ножами против глухой брони римлян не попрёшь, и пришелец понимает это, Симон видит это в его тёмных глазах, вместе с нотками превосходства, вместе с глубоко припрятанным страхом. Никакая сила не удержит его от того, чтобы чуточку подправить это невыразительное лицо, благо, испортить там что-то сложно — и пусть поутру каждый уголок этой дыры обшарят карательные отряды, они успеют сняться с места за ночь. — Должно быть, вы там в своём сенате совсем отчаялись, если ты готов искать Иисуса лично, — интимно шепчет он ему в узкие губы, и в тот же момент понимает, что где-то просчитался, как просчитался до этого пришелец, когда поддался и пошёл по его следам — потому что страх в глубине зрачков сменяется острой насмешкой, и пришелец впервые размыкает уста. — Мир не вертится вокруг Иисуса, — он говорит так, как Симон стреляет из винтовки, резкими рваными очередями, и с такой небывалой самоуверенностью в голосе, что Симон бы сожрал от зависти свою майку, будь она под рукой. — Поиском и наказанием бунтовщиков я занимаюсь в рабочее время, согласно графику. Симон не знает, как пришелец это делает, но он чуть расправляет плечи, и руки Петра соскальзывают с них сами, и он, чуть замешкавшись, суёт их в карманы, потому что не ясно, куда их теперь девать. Остальные парни неловко мнутся на фоне — ситуация изменилась, перестала быть такой однозначной, и им бы сейчас совет от Симона, но Симон занят, Симон смотрит пришельцу в глаза, и чёрта с два он отведёт взгляд первым. Они сверлят друг другу зрачки пару минут. Симон сжимает нож до побеления костяшек и забывает, как дышать, весь обернувшись в сплошную ярость. — Здесь одна улица! Прямая! Ана, как можно заблудиться на прямой улице? — раздаётся внезапно, обрывая момент, и напряжение выливается в коллективный шумный выдох. Симон вскидывает взгляд: в светлом проёме переулка замирает Иуда — его легко узнать, он в куртке не по сезону, когда все вокруг в майках, а то и без, и даже если бы не это, то одна только поза, эти задранные руки, которыми он упирается в обе стены сразу, этот высоко подпрыгнувший голос... Иуда, который весь вечер нервно прикладывался к фляжке и отклонил дружеское предложение развеять хмельную голову патрулём территории, теперь, значит, решил появиться здесь. Очень вовремя. — Был занят. Разговаривал, — выплёвывает пришелец. Симон получает свой взгляд, последний — пока; провалы зрачков явно обещают ему больше, говорят, что его запомнили, и что лучше бы ему этому не радоваться. Иуда щурится, вглядываясь в тупик, потом широко разевает рот, то ли в возмущении, то ли в испуге. Симон готов поспорить, что он покраснел, но пришелец отступает к выходу — теперь никто не решается его остановить, — хватает его за горло тонкими пальцами и выволакивает за угол раньше, чем Симон успевает что-то рассмотреть. Он мог бы запустить ножом им вслед, попасть в спину или одному, или другому, но это не его метод, так что вместо этого нож оказывается в стене, намертво застревает в щели между камнями, и вытянуть его, не повредив лезвие, уже не представляется возможным. — Проследить? — Пётр, как всегда, предлагает дельные вещи, но на этот раз Симон качает головой: пусть их, завтра можно будет спросить с Иуды лично, пригрозив выложить сцену Иисусу со всеми деталями, если не поделится информацией сам, ибо нет ничего страшнее для любого апостола, чем пасть в глазах любимого учителя, и как бы Иуда не ёрничал, сколько бы не выступал, его это касается не меньше, а то и больше, чем их всех. — У нас ещё есть улицы, которые мы не обошли, — сумрачно напоминает он. Кулаки так и чешутся выплеснуть куда-то всё скопившееся и нереализованное, и Симон очень надеется, что им попадётся по пути кто-нибудь с подозрительно римским профилем. Парни переглядываются, но послушно идут за ним — как пойдут однажды в славный бой, за Иерусалим, за угнетённый народ, за сына божьего, благословившего их борьбу. Мир, значит, не вращается вокруг Иисуса? Симону искренне интересно, кому пришелец врал — ему, Иуде или самому себе.