Бликами.

Он, вроде как, социопат. Она, вроде как, полжизни оленят душила и потрошила. Сумбурность ситуации кажется просто нелепым стечением обстоятельств. Или заранее продуманным пунктом игры. Он бросает ее на постель и ухмыляется, наслаждаясь видом загнанного и бесконечно надломленного жизнью хищника, что продолжает существовать вопреки всем законам по ту сторону ее черных, затуманенных вожделением зрачках. И надо было тянуть так долго, спрашивается? Она его. Его собственность. Его волчица. Его девушка. Его пара. Просто его. К черту всех. Отвлекается; скользит пальцами по собственному торсу, лениво поддевая молнию кожаной куртки, и тянет её вниз, наблюдая за тем, как меняются ее глаза - подсвечиваются, сужаются, разбивая его страстью. Откидывает беззлобно её тянущиеся к своей ширинки руки и хрипло смеется, закидывая голову к потолку, как напрочь чокнутый маньяк. Смешно до одурения - сказка о Красной Шапочке и Волке на их лад игра Волка с Волком. Законы джунглей. Животный мир. Тео знает, что сегодня ему незачем играть; сегодня он не будет надевать маски и быть добрым мальчиком, посылающим все лучи добра. Сегодня он будет налаживать контакт. В его душе падает снег. В пустыне его мыслей снова идет мелкий град. Это так правильно/неправильно одновременно. Пуговицы перламутром летят с его рубашки на пол. Он позволяет ей эту отвлеченную слабость - разорвать когтями свою верхнюю одежду к херам. Она обхватывает его торс своими крышесносно длинными загорелыми ногами, как чертовыми цепями, и тянет за ворот на себя, жадно целуя в район ключицы. Кусает в плечо, требовательно так и до алых рубинов крови на горячей коже. Белоснежные зубы обнажаются в хитрой ухмылке. Разве бывают такие зубы у вчерашних койотов? Тео ухмыляется. — Слышал, теперь ты у нас девушка свободная. — растягивая улыбку в приторно-сладкий оскал и опускаясь к её прокушенным долгими поцелуями на заднем сиденье машины губам. С такой периодичностью, что они не успевают заживать. — Скажешь, нет? Кто кого бросил, а? Она обиженно цедит ему какие-то грязные ругательства на ухо, всего-навсего давая понять, что он конченный мудак, но это известно им обоим, и рвано подается телом навстречу, называя его зацикленным и сложным. Просить дважды не приходится. Срывая майку, довольно урча от отсутствия лифчика и вычерчивая когтями свое имя на животе, Тео тут же слизывает языком красные дорожки и тянется к шее. Эйфория накатывает этапами наслаждение и предубеждение, что все происходящее нереально. Вырисовывая кисточкой Ван Гога постимпрессионистские поцелуи, сшивая иголкой и ниткой разума пошатнувшееся под сладкими пытками сознание, он припадает языком к ее груди и тянется уже трясущимися руками к узлу на шортах, выбивая двери собственного самообладания. К слову, он обожает шорты на ней. — Сумасшедший. Слова вылетают из её приоткрытого рта и застревают где-то у него в груди, вызывая невыносимую улыбку и отблеск неправильной радости на лице. Облизывая собственные пальцы, скользит ими по подтянутому животу и задевает ткань трусиков, вроде бы осознаннонечаянноневыносимо. Он актер погорелого театра для неё, не более. Эта ночь завтра наверняка не будет иметь никакого смысла, а может даже не запомниться вовсе. Но выплеснуть накопившиеся чувства к сумасшедшему стоит тысячи свечей и истинного безумия. У него идеальное тело и отличные волосы. Еще он очень горяч. Он стягивает с себя джинсы и тесные боксеры, заключает её ладонь в свою и проводит ею по кубикам железного пресса и наливным стальным бицепсам, вздыхая и дергаясь, как в лихорадке. Слегка приподнимает её за бедра, и целуя, укладывает поближе к изголовью кровати, в надежде зацепиться пальцами за металлическую решетку и не закричать. С размаху разбиваясь о дно Ниагарского водопада на осколки. Задание, конечно, он провалил. В его глазах не видно сине-зеленых проницательных зрачков; его имя ласкают сотни кубиков льда и одна тонна разлетевшихся по комнате её вздохов/полустонов. Его сердце стучит с завидным постоянством — ровно сто восемьдесят ударов в минуту, заставляя температуру тела подскочить до тридцати восьми с половиной и гореть в самом настоящем смысле слова заживо. Её тонкие запястья заведены за голову без права капитуляции, а взгляд у неё такой, будто её забросило прямо в тыл к врагу. Она почти не дышит от близости; кончики её ушей пунцового цвета умирающего каждый день заката. А губы её притягательно-опасны, как самое страшное в мире оружие. Она слишком красива. Тео убеждает себя, что его пленила именно ее дикая красота. Минуя последний барьер в виде нижнего белья, медленно входит, стараясь не причинить боль ни слишком твердому себе, ни слишком неоднозначно-возбужденной ей. Чувствуя, как когти пробуравливаются под кожу на спине и с диким наслаждением рвут ее на полосы, начинает двигаться так неопределенно, насколько может. Через секунду это приносит свои плоды — она мечется, выбивая из-под себя простынь, и выдыхает раскаленный воздух ему в рот, обжигая кислотой легкие и дыхательные пути. Интересно, это обязательно должно быть так восхитительно с волчицей? — Отчаянные времена — отчаянные меры. Сложные времена — сложные решения. Выговаривает сквозь сжатые зубы и прислушивается к писку пружин под их телами — честное слово, их там внизу как будто пытают. Отвлекаясь на эти мысли, которые кажутся замаскировано-забавными, невнятно смеется, смаргивая с ресниц взрывающиеся огнями разноцветного пламени фейерверки. Сознание не потерять бы, что ли. Потому что чувства вдребезги. Жарко и влажно целует спустя целую томительно-прекрасную вечность опиума в жизни. Зарываясь носом в облако каштановых волос на подушке, трется щетиной о её щеку, яркою бессонную волною заходясь в салюте ощущения точно с ней, тающей под ним тенью и отражением в воде. Скатываясь рядом бесформенным прежде собой и обнимая её одной рукой просто, чтобы чувствовать и держаться в этой вселенной на плаву. С волос падают капельки пота на подушку в цветочек. Малия, которая не может восстановить дыхание. Ронять, что это она прекрасна и проваливаться против воли в неестественную дымку заходящегося блудного сна. Прекрасно. *** Он просыпает на рассвете скорее по привычке, нежели необходимости. Солнце еще неяркой звездой располагается на небе. Малия сопит рядом, и хмурится, когда он осторожно выбирается из-под тяжести ее тела. Он принимает душ. Чистит зубы ее щеткой. И варит кофе, как только ее отец, появившийся дома ровно после их секса, опять хлопает дверью. Тео поднимается наверх, наблюдая за спящей — он мог бы давно уйти и сделать вид, что ничего не произошло, но волк внутри, подобно маленькому щенку, которого забрали в новый дом из приюта, выделывает акробатические кульбиты и носится с вывалившимся на три метра назад языком по просторам сознания. Веселый парень, ничего не скажешь. Такое, к слову, с ним впервые, как и с Тео — он чувствует себя на своем месте и не хочет уходить. Когда времени хватает только на то, чтобы подкрепиться и собраться, Тео опускается на свою ночную половину кровати и пальцами путешествует от оголенного плеча до подбородка, вызывая мурашки по телу Малии. Она спит на животе, и укрыта одеялом лишь наполовину. Этого хватает, чтобы снова возбудиться. Она переворачивается и жмурится под лучами солнца — уголки губ подскакивают, стоит ей заметить Тео в неподходящей по размеру папиной клетчатой рубашке. Его рубашку разорвала она. Это почти равноценный обмен. - Я бы повторил. - просто говорит он. Сейчас. Вечером. Завтра. Они многое упустили. Обнажая клыки, он резко ударяет ими чуть ниже локтя, тут же зализывая место, где начинает печь. Его. Собственность. Теперь его. Он посылает к чертям школу, позволяя оседлать свои бедра. *** Тео захлопывает дверь её тойоты на парковке и подходит слишком близко, практически сразу вызывая пересуды и сплетни со стороны старшей школы. Он лукаво улыбается, перекидывая на плечо свой рюкзак и, как ни в чем не бывало, ждет её, прежде чем пройти ко входу. — Ребята, — как-то неуверенно тянет Скотт, с подозрительным прищуром переводя взгляд с все-таки прилично опоздавших волков. - Все нормально? И спросил он это наверняка не потому, что они пришли вместе; просто аура и запах от этих двоих реально выбивает почву из-под ног. Даже для альфы. Малия склоняет голову набок и прикусывает язык, чтобы не разрыдаться прямо сейчас от смеха — на лицах минуту назад ворковавших Стайлза и Лидии вселенское неверие и непоколебимый ужас. Тео ведь не хороший, нет. Он нехороший — он потрясающий. — Все хорошо, — быстро кивает этот дьявол, сцепляя их руки в замок за спиной и сильно сжимая тонкие пальцы. — Просто мы наконец наладили контакт.