Этот рыжий с другой планеты

Чего только о рыжих не говорят. Однажды Йен прочитал, что их, мол, на землю подбросили инопланетяне. Но вот если подумать: возможно ли инопланетянину иметь в родителях самых дрянных землян? И даже если ты, допустим, подкидыш, то тогда каким, объясните, образом можно унаследовать от них нечто такое же дрянное, как и они сами? Это к слову ещё о том, что у рыжих нет души. Откуда же тогда душевная болезнь? Если душа больна, то она, как минимум, есть. А если она неизлечимо больна? Не похоже, чтобы она случайно залетела, как мошка в ухо. Это, скорее, похоже на то, что она останется навсегда. Йену было тринадцать, и душу в нём обнаружили год назад, диагностировав биполярное расстройство. Он пробрался на военную базу и пытался украсть вертолёт, ну потому что он такой красивый и его можно любить. Врач не принял аргументы, он ни черта не разбирался в вертолётах. Мать Йена не была рыжей, хотя и никем не подтверждено, что она не была инопланетянкой, но она тоже была больна. И она никогда не принимала свои таблетки. Хотя даже Йен мог сказать, что они ей чертовски нужны. Он не хотел бы тратить все свои деньги на пирожные с кремом, от которых блевать тянет, поэтому иногда всё же принимал застревающие в горле капсулы. В основном, когда кто-то напоминал. Он не чувствовал себя больным, на самом деле. До того, пока эти капсулы не начинали действовать. Но говорят, что перед тем, как станет лучше, сначала будет дерьмовей некуда. Микки говорил так. И судя по тому, насколько дерьмова была его жизнь, скоро она должна была стать невъебенно прекрасной. Но Йен был склонен верить Микки. Потому что у него были красивейшие глаза. Они познакомились не так давно, когда Йен уже был болен, и Микки тоже. Когда он начинал бить, то совершенно не мог остановиться, а Йен обидел его сестру, не то чтобы нарочно, просто она хотела целоваться, а он не хотел, вот и получилось, что она обиделась. Микки бил до крови, до хруста, до искр из глаз, бил палкой, руками, ногами, бил, бил, бил. Йен кричал, что он гей и что псих, и справка у него есть, и не стоит у него на девчонок. Раньше, чем затянулись самые лёгкие ссадины, весь район перестал с ним общаться. А он пришёл к Микки и сказал: - Слушай… На следующий раз он успел сказать: - Слушай, Мик, я просто хотел с тобой пообщаться, ты вроде… А на третий раз: - Я знаю, где можно стырить пива! Из живых мест на нём остался только неугомонно болтливый рот, и Микки пришлось согласиться на пиво. С тех пор они таскались по разным магазинам района. Йен улыбался всем своим веснушчатым лицом и называл трижды женатую круглую женщину за прилавком «мисс». - Мисс, а дайте мне шоколадку с орешками, пожалуйста. Ой, это горькая, а я больше люблю молочную. А поменяйте, пожалуйста, на ту, что целыми орешками, от рубленных у меня першит в горле. А Микки в этом время пихал банки пива по карманам. Они сидели на крыше заброшенного дома, пили пиво с шоколадкой, и это было ни черта не вкусно, но что может быть прекраснее, когда тебе тринадцать, и тебя развозит от пива? Микки был грязный и лохматый, со сбитыми костяшками на пальцах и в перепачканной кровью одежде, с ним тоже никто не общался, он таскался по району и бил людей, а потом приходил на эту крышу, он был не особо разговорчив, но умел слушать, и Йену чертовски нравилось, что их таких двое. Если у рыжих нет души, то чем тогда они влюбляются? Нельзя любить рёбрами или волосами. Если только кончиками пальцев и дырой в животе, но этого как-то слишком мало, ведь когда влюбляешься, этого очень и очень много, будто бы ты впитываешься в себя всего человека и целиком мир. Йен понял, что влюбился только вчера. Когда вдруг над крышей пролетела прекрасная белая птица, и в голове всё перевернулось, а тут ещё пиво, и он давно не принимал таблетки, и было хорошо, и показалось, что вот так взлететь – невероятно легко, если только очень захотеть. Он подошёл к самому краю и расправил руки, и вот уже совсем чуть-чуть, и он так же полетит, задрал ногу в воздух… И не полетел, потому что Микки обозвал его мудилой и дёрнул ногу вниз, так что Йен упал и ударился лопатками о парапет, но голова его осталась висеть над всей этой высотой и просто плыла. А потом он увидел лицо Микки прямо над собой, оно ругалось, но было таким красивым, что всё стало неважно, и бог с ней с птицей, весь мир закружился вокруг этого чудесного лица с диким взглядом. - У тебя такие красивые глаза, - сказал Йен и поцеловал губы Микки прямо в таком висячем болючем положении, и оно стало ещё болючей, когда он получил удар. Микки стянул его с парапета и продолжил бить, потому что не мог остановиться, а Йен говорил, какой он красивый, и умный, и замечательный, и как с ним хорошо. А потом удары прекратились, и они целовались, как ненормальные, задыхаясь и путаясь. У Йена снова всё болело, но это было естественно, потому что он любил Микки, и он был счастлив, и этого было так много, что он хотел бы петь песни солнцу. А сегодня оно не взошло, и серое небо потрескалось от тоски. Капсулы из баночек для другой фазы казались тяжёлыми, словно камни. Даже мысли были слишком тяжёлыми и неповоротливыми, чтобы их думать. Они будто слиплись в голове в единый кисель. Йен не вышел встретиться с Микки, и будто бы даже не хотел этого, ничего не хотел, особенно еды, которая стояла под носом и не пахла. Но запах сигарет был едва различим, будто Мик молчал и был где-то рядом или далеко. А если это любовная лихорадка, капсула синяя и капсула зелёная смогут вылечить от Микки Милковича? По полу полз крохотный паук с длиннючими лапищами. Йен просыпался, и не знал, который день, сон от этих лекарств был похож на смерть, а может, он возвращался на ту другую планету, но не мог ничего вспомнить. Паук сплёл на окне кривую паутину, похожую на трещины на стекле, капсула синяя, капсула зелёная, чашка супа, как же хочется спа-а-ать… - И часто с ним такое? - Когда долго не принимает таблетки. А как же любовная лихорадка? Йен слышал что-то ещё, а можно тишины? А можно просто уйти? Но руки, пропахшие табаком, несли его, и мир назойливо лип к глазами. На крыше было серо, как и везде, а можно вернуть одеяло? - Хуй тебе. Ладно. Йену было холодно, а Микки не умел обнимать. Он что-то рассказывал, он был очень плохим рассказчиком с красивой улыбкой, а небо над головой было чёрным картоном с дырками. Где же те другие планеты? Если ты инопланетянин, то должен знать. - Мне нужен телескоп. И музыкально зазвенела тишина. Йен проснулся снова, капсула синяя, капсула зелёная, душ, завтрак был похож на жёваную вату. Почему на душевнобольных смотрят не так, как на простудившихся? Почему в душе нет нервных окончаний, и она не может болеть, как живот? Вот если бы болезнь из души можно было вырезать, как аппендикс, тогда бы никто не тыкал пальцем, потому что всем плевать на больных аппендицитом. Йен шёл со школы и думал о Микки. А Микки снова кого-то бил, носки его кроссовок были заляпаны кровью. Ему могли бы тоже прописать разноцветные капсулы, от которых мир становился, как расстроенный рояль, и бить никого не хотелось, но Йен не стал бы напоминать ему принимать их. Он подошёл сзади и обнял, получил удар в бок и живот, снова было больно, потому что Микки был рядом. - Я хочу, чтобы ты везде ходил со мной. Кажется, зуб треснул. - Тогда будет будто аппендицит, а не душевная болезнь. А может, он и правда будет. И здравствуй, печень, Микки бил очень больно. А целовал очень сладко, хотя от крови было солёно и вязко, но будто не было никаких капсул, и внутри всё болело от любви, так что хоть с крыши кричи. Микки не сказал никому, что любит Йена, и Йену не сказал, но тот знал точно, что любит, потому что никто больше не тыкал пальцем. И если рыжие прилетели с другой планеты, и не было у них никакой души, и даже если сам Бог забросил их сюда, чтобы испытать, то не надо, нет, ну, в самом деле, не надо возвращать их обратно, ладно?