Обстановочка

Мы же просто дружим, пока никто не зашёл (с) Гриша Ургант, «Просто дружим»

— Наполеон, скажи мне честно, ты идиот? — буквально гаркает Курякин, залетая в отельную комнату Соло. Гаркает, между прочим, на чистейшем русском языке, и не сказать, что в красивых глазах американца появляется хотя бы оттенок недоумения. И даже его бровь приподнята совсем не по причине иностранного языка. А ведь Илья догадывался, что этот американский засранец знает русский. Наполеон пытается сделать вид, что совершенно не понимает, о чём речь. В Стамбуле очень жарко, и даже открытые настежь окна балкона не спасают ситуацию. На этой миссии никто не просит скрывать то, что эти двое знакомы, и Илья этим пользуется. Пользуется, надо сказать, частенько, и Соло это начинает напрягать. — Не прикидывайся, — щурится Курякин. — У тебя традиция такая, да? Каждый раз на миссии попадать на пыточное кресло. Сукин ты сын, Соло, на тебе была одна-единственная задача, так ты и с ней не справился! Грёбаные американцы! Наполеон делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Кто-то говорил, что это помогает успокоиться и унять те самые чувства, которые вызывают у его русского напарника желание бить морды. К сожалению, гнев никуда не девается, но, в отличие от Ильи, Соло с ним умеет справляться. А потому, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, лишь ухмыляется. — Я, кажется, не хочу знать значение нескольких слов, которые сейчас проскользнули в твоей речи, — спокойно говорит Наполеон по-английски. Илья, кажется, бесится ещё больше, он медленно сжимает и разжимает кулаки, а потом буквально подлетает к журнальному столику, около которого и расположился Наполеон. У Курякина трясутся руки, замечает Соло, когда русский плескает в чистый стакан коньяк и осушает его разом. Илья долго смотрит куда-то в окно. Наполеон ждёт, зная, что любопытствовать, пожалуй, не стоит. В Стамбуле царит настоящая южная ночь. Жаркий, тяжёлый воздух давит людям на плечи, забирается в лёгкие и под кожу, отдавая ароматом каких-то цветов, моря и пыли. Работать здесь тяжело, особенно Илье. То, что в России всегда холодно, конечно же, миф, но это всё ещё не значит, что конкретно Илья хорошо переносит жару. Вернее, он её в принципе не переносит, а потому постоянно на взводе. По крайней мере, такие выводы сделал Соло, а уж насколько они далеки от правды, он вряд ли когда-нибудь узнает. Небо в Стамбуле звёздное, несмотря на весь городской смог густо населённого города. Огни на улицах не погасают никогда, и в любое время дня и ночи можно найти торговцев, пытающихся продать тебе всё что ни попадя, будь то маленькое чайное деревце или бижутерия. Наполеон проникается атмосферой города с каждым днём всё больше, ему нравится жара, нравится солнце и шум моря, нравится, что миссия не кажется столь напряжённой благодаря постоянному гомону людей и крикам чаек. Курякина раздражает в Стамбуле всё, и проблема эта, к сожалению, касается не только его самого. Духота комнаты Соло (сам Илья существует исключительно под кондиционерами) садится на плечи русского, окутывая его с ног до головы, и он сопротивляется вместо того, чтобы принять её и впустить. — Грёбаные русские, — на своём родном тянет Наполеон, думая об упрямстве его напарника. Илья дёргается, дымка из его глаз исчезает, взгляд становится осознанным. — Кажется, меня чем-то накачали, — немного зависая, говорит Курякин. Курякин уже абсолютно спокоен, от прежней злости не осталось и следа, но ощущение такое, словно под кожей у него прячутся шипы, готовые поранить любого, кто задумает прикоснуться к Илье. — Кажется, — кивает Соло. — Сможешь дойти до своего номера сам? Наполеон не зовёт врача, потому что понимает, что никто Илью не накачал. На него так действует солнце. Кажется, у русских это тоже называется «солнечный удар». Илья молчит какое-то время, а потом требовательно говорит: — Встань, — и добавляет торопливо, — пожалуйста. Соло более чем заинтригован, а потому встаёт, и ухмылка играет на его губах. Он явно в своей тарелке, в отличие от Курякина, в чьих глазах читается острое желание что-то сказать. — Я переживал, — быстро, словно боится передумать, говорит Илья. — Я обязательно пожалею, что это сказал, но я переживал. Слова даются ему тяжело, и, как назло, Соло говорит «Я тоже» так непринуждённо, словно это не они при первой встрече лицом к лицу чуть не убили друг друга. Илья делает шаг вперёд; чёрт знает зачем, ему просто хочется. Наполеон понимает, что, если сейчас отступит, Курякин просто развернётся и уйдёт. Американец ещё сам не понял, хочет он этого или нет, но упрямо стоит на месте, смотря Илье прямо в глаза. С улицы доносятся крики местных и какой-то шум, русский немного дёргается, но не разрывает зрительный контакт. Стоять вот так, прямо друг напротив друга, смотря друг другу в глаза, странно. Илья вообще мало понимает, что происходит, он чувствует себя несколько оглушённым и опустошённым после вспышек гнева. Обычно такое состояние проходит быстро, но, видимо, в этом чёртовом жарком городе законы поведения Ильи меняют свой окрас. Курякин снова зависает, и, видимо, это передаётся воздушно-капельным, потому что Наполеон тоже делает шаг вперёд, а потом отказывается двигаться или издавать какие-либо звуки. Они так и стоят, словно два дурака, смотрят друг другу в глаза и никто не может прекратить это. Отвести взгляд — значит проиграть, и оба понимают и принимают правила игры, ещё даже не до конца осознавая, о какой именно игре идёт речь. Между Ильёй и Наполеоном сантиметров двадцать пять, и каждый из них считает расстояние на автомате, совершенно не придавая этому никакого значения. Сейчас важным кажется город вокруг, а ещё игра и жара, всё ещё не желающая дать Илье расслабиться. Ощущение, что русский в любой момент готов рвануть отсюда. Одно неправильное движение, и он будто растворится в этой ночной тишине и неправильно яркой комнате. Наполеон не помнит (или не понимает), кто первый решил подойти ещё ближе. Соло приходится немного приподнять голову: Илья выше его буквально на полголовы, но чем меньше расстояние, тем более ощутима разница. Пятнадцать сантиметров между их лицами, как-то отстранённо думает Соло. Самое маленькое и в то же время непреодолимое расстояние. Жара. Отель. Шум моря где-то вдалеке. Пятнадцать. Грёбаных. Сантиметров. Что-то должно случиться. Прямо сейчас, между ними двумя что-то должно произойти, иначе вся Турция просто взлетит на воздух из-за напряжения в этой комнате. Что-то должно случиться. И Наполеон чертыхается, когда слышит, как открывается входная дверь. Он вынужден проиграть и повернуть голову. Соло отводит взгляд и кивает головой вошедшей Габи. Илья нервно смеётся и наклоняет голову, буквально прячет лицо в плече Соло. Наконец расслабляется. — Блядь, — почему-то с улыбкой выдыхает Курякин. По-русски. И вот здесь Наполеон не может не согласиться. Вот уж действительно, блядь.