Upside Down

      С головы снимают пыльный мешок. Они думают, так им удастся сохранить местоположение этой их импровизированной базы в тайне. Они думают, что на их сторону переметнулось большинство разведки, а та, что осталась под командованием Мэтьюз — беспомощна и недееспособна. Они думают, что, раз их ещё не накрыли, никому не известно, где они скрываются. Я усмехаюсь.       Комната оказывается очень темной, с низким каменным сводом, без окон — похоже на подвальное помещение. Практически все пространство от стены из красной кирпичной кладки до облезшей и погнутой двери занимает большой ржавеющий стол. Единственный источник света — низко свисающая на спутанном проводе голая лампа накаливания. Доисторическая вещь. В её желтоватом свечении лица присутствующих — сидящих за столом и стоящих возле него — кажутся нездоровыми, словно лица начавших разлагаться трупов. Запах стоит соответствующий — земляной, вязкий, пронзительный смрад гнили. Где-то с неравномерным перестуком капает вода.       — Почему мы должны ему верить? — задает вопрос восседающая в единственном кресле со спинкой и подлокотниками — вероятно, заправляющая всей этой самодеятельностью — женщина. Она кажется мне смутно знакомой, что-то в её лице отсылает мыслями в детство.       — Ему не должны, — отвечает, сминая в руках только что сорванную с моей головы мешковину, Четверка. — Верьте мне. Если все пойдет не так, я сам его убью.       Я кошусь на него с сомнением в правдивости его угроз и понимаю, кого мне напоминает председатель подвального заседания. Те же глаза, те же волосы, та же неоднозначность во взгляде. Это же дражайшая матушка нашего Тобиаса Итона.       — Эвелин, мать её, Джонсон, — встреваю я. Она недовольно хмурится, подаваясь вперед и упираясь локтями в стол.       — Здравствуй, Эрик, — произносит она и коротко склабится.       — Я думал, ты мертва.       Происходящее в этой комнате кажется бредовым сном. Я смыкаю пальцы скованных в наручники рук в крепкий замок и сдавливаю до появления боли в суставах. Кроме Четверки и его считавшейся в Отречении погибшей — то ли от рук супруга, то ли случайно — матери в помещении ещё около полдюжины человек, все — афракционеры. Никто из них мне не знаком, кроме стоящего прямо за Эвелин. Высокий и щуплый, совершенно не прибавивший в массе и лишь осунувшийся с лица, Тимоти Такер. Заика, встревавший между Рыжей и мной, едва не истекший кровью от ножевого ранения, затеявший со мной драку на глазах у всех, подстегиваемый ревностью и показушной бравадой, и благополучно вылетевший из Бесстрашия к изгоям за воровство оружия сразу после окончания подготовки. Очень насыщенное утро.       — Ты ошибся, — кривится Эвелин. — Я думала, ты бездушный ублюдок.       — Ты не ошиблась, — парирую я и снова поднимаю взгляд на Тимоти. Стоит с перекошенной от злости мордой, выпятив подбородок и наморщив лоб, буравит меня глазами. Не отводя от меня взгляда, вступает в обсуждение:       — С-с-с чего он с-с-станет нам по-помогать?       Четверка оборачивается на меня и отвечает уклончиво:       — У него есть свои причины ненавидеть Джанин.       — У н-н-него, впрочем, — выплевывает, краснея от злости и усилий, заика Такер. — Не б-б-было причин не р-ра-работать н-на неё.       Эвелин раздраженно взмахивает рукой.       — Тобиас, — вкрадчиво произносит она. — Ты просишь нас о большой услуге, об очень большом риске, к которому мы ещё не готовы. Мы имеем право знать, на что именно подписываемся.       Итон с мгновение задумчиво рассматривает свою мать, взвешивая её слова, а затем переводит взгляд на меня, словно спрашивая разрешения. Я молча киваю. Он сообщает:       — Мэтьюз держит в заложниках его дочь.       Я словно слышу, как полный удивленного неверия взгляд Тимоти со свистом рассекает воздух, стремительно переходя с Тобиаса на меня.       — Д-д-до… дочь? — едва слышно переспрашивает он. — А Эд?       Его голос, запинающийся и коверкающий слова, произносящий имя Рыжей выстреливает мне в мозг, срывая стоп-кран. Я скалюсь ему через всю комнату и с болезненным удовольствием отвечаю:       — М-м-мертва.       Он бросается в мою сторону в обход стола, сбивчиво и безуспешно пытаясь выкрикнуть какое-то ругательство; кипящий то ли от боли ревности, то ли от боли утраты, то ли от возмущения моим выпадом. Я опрокидываю ногой преграждающий мне путь табурет и шагаю навстречу побагровевшему заике. Тимоти замахивается справа, но я блокирую удар связанными спереди руками, он заносит левый кулак, я захватываю его соединяющей наручники лентой и выкидываю колено ему в живот.       Четверке и афракционерам требуется несколько минут, чтобы нас разнять, и ещё несколько минут, чтобы усмирить вырывающегося заику. Устав от потасовки, за которой она наблюдала равнодушным взглядом, развалившись в кресле, Эвелин прерывает поток спотыкающейся брани Тимоти коротким:       — Уйди.       Его выталкивают за металлическую дверь, и ещё с полминуты все молчат, слыша его шаги и тихие злобные причитания в сыром пустынном коридоре.       — Допустим, — произносит Эвелин, когда устанавливается полная тишина. — Допустим, я верю и решу помочь тебе. Каков план, Эрик?       Мы переглядываемся с Четверкой. Он взвинчен, ходят ходуном желваки, шевелится кадык, глаза неспокойно мечутся по комнате. На мгновенье он зажмуривается, окончательно решаясь на безумие, в которое решил втянуться самостоятельно, и кивает мне, давая мне слово.