Без названия

Тихо. Тилль втянул в себя горький, царапающий горло дымок, чуть задержал его в лёгких и резко выдохнул, как будто отпустил его на свободу из собственного плена. Мужчина проводил взглядом быстро растворяющуюся белёсую на фоне ночи струйку и тяжело вздохнул. На сей раз обычного воздуха. Воздуха, пропитанного запахом табака и ароматом промёрзшей земли. Что такое свобода? Такие тихие ночи навевали философское настроение. Хотелось рассуждать о смысле жизни, о бренности бытия, о свободе, красоте, уродстве, любви... Нет, на самом деле не хотелось. Но почему-то и остановить поток философских мыслей Тилль не мог. Свобода... Кто бы отпустил его на свободу! А хочет ли сам Тилль этой самой пресловутой... свободы? Чтобы без кандалов человеческих чувств, желаний, страстей? И что ж это тогда будет за жизнь?! Действительно, и зачем тогда вообще жить, если абсолютно ничего не будет приносить радость и удовлетворение. Потому что о каком удовлетворение можно говорить, если потребностей не останется? Тилль мотнул головой и с ненавистью посмотрел на потухшую сигарету. Выбросил бычок куда-то в темноту, но прикуривать новую не стал. Нет, пожалуй, такая свобода - свобода от страсти, чувств и желаний - ему и даром не нужна! В этом Тилль был уверен на все сто процентов. Но тогда... Почему же он так ярко чувствовал сжимающий его горло ошейник?.. Которого на самом деле и не было. Вернее, в материальном смысле не было, а вот... ээээ... в метафорическом очень даже был. Тилля душила, сжимала горло, перекрывала кислород... любовь. Безответная и неосуществимая. И от того ещё более сжигающая и ранящая. А впрочем... бывает ли вообще любовь счастливой? Мужчина криво ухмыльнулся. Он уже давно для себя решил, что нет, счастливой любовь не может быть по определению. Потому что... ну потому что на сколько бы не были похожими люди - они никогда не смогут стать отражением друг друга, двумя половинами единого целого. Никогда. Ибо каждый человек - индивидуален от рождения. Даже близнецы при внешней схожести как правило, абсолютно разные по характеру. Можно влюбиться. Можно подстраиваться под человека... но это уже будет далеко не та же самая личность. Во всяком случае, не ты прежний. А ты настоящий... так и останешься никому не нужным. Наверное, самые счастливые люди - это те, кто больше всего на свете любят себя самих. Ведь такой человек не только получает от возлюбленного взаимность, но и полное понимание. Вот этому умению любить себя Тилль и завидовал. Вот тому же Рихарду, например. Уж кто-кто, а Шолле умел любить себя! И совершенно точно отвечал самому себе взаимностью. А ещё полностью понимал и поддерживал свои идеи, выходки, да и вообще... всё своё. Иногда Тиллю казалось, что пока Рихард любит сам себя, вполне сможет обходиться без всего остального мира. Ведь прожил же он почти два года наедине с собой и гитарой! Любовь Тилля была иной. Вернее, любовь Тилля была не к себе самому, а к другому человеческому существу. А значит, заранее обречена на провал... Впрочем, провальной её делало не только это. Совсем не это. Сложно любить человека, точно зная, что он никогда не ответит тебе взаимностью. Да он тебя даже как сексуальный объект не воспримет! А если хотя бы попытаться намекнуть на какие-то свои чувства... с вероятностью десять из десяти можно разрушить и то, что складывалось между вами годами. Вот и оставалось Тиллю только вздыхать, украдкой разглядывать объект своей любви, фантазировать на несбыточные темы и пытаться убедить себя, что эта любовь всё равно ни к чему бы не привела. Холодный ветер пробежался по плечам, заставив обнажённую кожу покрыться мурашками. Линдеманн не любил холод. Огонь был куда предпочтительней. Вот и не стоило выходить на мороз в одних джинсах. Тилль глубоко вздохнул, пытаясь запастись свежим воздухом хотя бы на пару-тройку шагов вперёд и вернулся в дом. Тут тоже стояла тишина. Почти такая же как на улице. Только за одной дверью, там, где расположился Пауль, слышалось какое-то копошение. Но и оно было смазанным, приглушённым. Даже не верилось, что всего полчаса назад дом наполнял шум, гам, хохот и ор нескольких пьяных глоток. Да уж! Знатно они посидели! Прямо как в молодости! А ведь Тилль уже начал подзабывать как это происходило. И вот... Спиртное литрами, музыка на полную громкость... Линдеманн был уверен, что по утру не досчитается некоторых предметов мебели. Про мелочи вроде ваз и фоторамок вообще думать не стоило. По крайней мере, любимое кресло-качалка абсолютно точно почило смертью храбрых. Но тут претензии предъявлять не к кому. Если только себе самому. Ведь Тилль сам же его и разломал. Не специально, конечно. Оно просто не выдержало его веса. Вернее, прыжка всей тушей на него. Тело Тилля, к счастью, оказалось прочнее. И привычнее к синякам и ссадинам. Непьющий с некоторых пор Флаке, погрузив при помощи Тилля, Оливера и Шнайдера в свою машину, обещал доставить их по домам - к жёнам. А вот Пауля дома никто не ждал. Очередная его подружка свалила отдыхать на Мальдивы без него. Или от него. Кто знает... А Рихард, прилетевший в Германию только сегодня утром (собственно, в честь его триумфального возвращения вся попойка и затеялась), нагло швырнул борсетку на журнальный столик и попросил Тилля выгрузить остальные его вещи из такси, хотя тон был такой, что можно смело считать, что приказал. А Тилль - вообще здесь дворецкий. Или раб. Впрочем, Рихард действительно выглядел уставшим. Да и травма спины наверняка давала о себе знать - вон как сморщился, вытягивая ноги и полагая, что Тилль эту его болезненную гримасу не заметил. И вот теперь Рихард занял одну из множества гостевых комнат в доме Тилля, разложил вещи по полочкам в пустующем шкафу, к слову, вещей было столько, что, привыкший таскать на себе разные железяки Линдеманн, сцепил зубы от тяжести, когда нёс чемоданы в дом. Полочку в гостевой ванной уже заполонили всякие косметические штучки. Вопреки множеству мнений, ничего особенно лишнего там не было. Всё как у всех мужчин - шампунь, гель для душа, зубная паста, пенка для бритья и бальзам после бритья - вот и весь стандартный косметический набор современного мужчины. Впрочем, был там и ненавидимый Тиллем ополаскиватель для полости рта - последнее время Рихард просто помешался на своей улыбке, вернее, на сохранении её красоты. Так что, паста у него теперь была дорогущая - отбеливающая. Хотя, учитывая количество сигаретного дыма, проходящего через этот рот, траты на поддержания белизны зубов вполне обоснованы. Но пасты Рихарду показалось мало. К зубам он подошёл так же ответственно, как и вообще подходил ко всему, и купил ещё и ополаскиватель с отбеливающим эффектом. Два флакона. Себе и... да, он решил осчастливить Тилля. Торжественно вручил ему флакон и с умильной мордочкой наблюдал, как несчастный друг использует ополаскиватель по назначению. Ничего более противного Тилль за свою жизнь в рот не брал! Перекосившись от воспоминаний, Тилль поборол желание сплюнуть прямо на пол. Рихард наверняка уже спал. Пауль то же - из-за приоткрытой двери свет не просачивался. Пора уже и Тиллю в кровать. Машинально брошенного в спальню Пауля взгляда хватило чтобы напрочь отбить всё желание спать. Зато пробудилось другое - ворваться в комнату и растащить в разные стороны своих друзей. Целующихся друзей. Тилль сжал трясущиеся от злости пальцы в кулаки, но остался стоять на месте, не в силах сделать даже шаг. Его как будто приклеило к доскам пола. А в комнате, сидя прямо на полу, по-прежнему Рихард целовался с Паулем. Тилль зажмурился и смог наконец-то сделать шаг. Нет, он не станет им мешать. Он, как хороший друг, притвориться, что ничего подобного не было. Он никогда не становился свидетелем поцелуя своих друзей. Никогда. Осталось только убедить в этом самого себя. Вот так... Рихард с Паулем... и ведь сейчас становились понятными и обоснованными все их якобы шутливые приставания друг к другу на сцене. Шутливые? Раньше Тилль был на сто пятьдесят три процента уверен, что так оно и было. Ведь Рихард по молодости даже... да, был тогда один очень неприятный эпизод, когда Рихард, несдержавшись, неслабо заехал по роже слишком приставучему придурку. Якобу тогда пришлось сильно постараться, чтобы замять скандал. И вот теперь... Рихард с Паулем... Живое воображение Тилля нарисовало, как Пауль стягивает с по-прежнему рельефного тела Рихарда одежду, как касается пальцами его кожи, как оставляет засос на запрокинутой крепкой шее... Тилль сжал зубы на подушке, заглушая собственный вой. В груди всё сжималось и пекло. Воздуха не хватало. А собственные рёбра казались стальными прутьями тюрьмы. Так плохо Тиллю не было даже когда ушла первая жена. Тогда было какое-то отупение. Пустота. Но... не так. Что ж там может так болеть? Вот тебе и любовь, Линдеманн. Чужая любовь. А твоя... Да кому она нужна твоя любовь? Ведь... Рихард с Паулем... Как же так? Почему никто не заметил? Может просто за время отсутствия Рихарда в Европе его друзья сильно изменились? Ну не настолько же! Когда они перестали замечать, что с одним из них творится что-то неладное? Или... может быть... это именно Рихарду всё так хорошо видно как раз потому, что его долго не было, а сейчас он смотрел свежим взглядом? Тем не менее, с Паулем творилось что-то неладное. Сначала Рихард хотел подойти и спросить напрямик, но... внезапно его осенило. Догадка, как и вдохновение, пришла внезапно, шарахнув по мозгу не хуже ЛСД. Он просто вспомнил какое сегодня число. Наверное, всё-таки стоит поговорить с Паулем. Но позже. Да, правильнее будет поговорить с ним наедине, когда все разъедутся. - Тебе удобно там? На полу? Пауль поднял взгляд на Рихарда, стоящего в дверном проёме и традиционно сложившего руки на груди, будто отгородившегося от всего мира... и от Пауля в частности. - Сам попробуй, - огрызнулся Ландерс. И Рихард... не ушёл к себе, хлопнув дверью, а опустился рядом. Прямо на пол. - Ты можешь мне всё рассказать, - предложил Круспе. Пауль зло усмехнулся. Он всегда становился таким. Когда ему было плохо, он готов был покусать весь мир. Даже мебель погрызть. - Они ведь не знают, да? - спросил Рихард. - О чём? - О вас. Пауль сцепил зубы и застонал. Он прекрасно понял, о ком говорил его друг. Хотя бы потому, что сейчас он бы любые слова истолковал в пользу своих мыслей. - А откуда знаешь ты? - всё ещё зло и, надеясь, что в своих предположениях он всё-таки ошибся, поинтересовался Пауль. - А я видел вас... давно... ещё до всего, - Рихард неопределённо махнул рукой, - В халупе у Тилля. Все тогда ушли на улицу, а я замёрз и вернулся в дом за свитером... А там... вы... - И ты никому не сказал? В голосе Пауля звучала недоверчивость. Впрочем, Рихард его понимал. Он пожал плечами. - А зачем? Это же... личное. - Личное, - пробормотал Пауль и потёр лицо руками. - А ведь вы даже не помните... не помните! - Я - помню! - возразил Рихард. - Помнишь? Пауль недоверчиво уставился на друга. И Рихард кивнул. Странный, в общем-то, у них получался разговор. Эдакий пьяный бред. Вот только... они оба, как никогда раньше, хорошо понимали друг друга. И почему-то совершенно не чувствовали себя пьяными. - Знаешь, мне сейчас так хреново! - признался Пауль, приваливаясь к плечу Рихарда. Круспе, со вздохом, обнял его. - Знаю. - Я не хочу... быть один... - прошептал Ландерс и накрыл губы Рихарда своими. Секундный порыв оттолкнуть, Рихард успешно подавил. Ведь ничего страшного не случилось же? Ведь правда? Просто друг его целует. Ну что такого-то? Наверное, Рихард всё-таки отцепил бы от себя наглого друга, но... Паулю было плохо. Пауль нуждался в ком-нибудь. А рядом был только Рихард. Противно не было. В конце-концов - это же Пауль. Они знакомы чёрте сколько лет. Да и можно ведь закрыть глаза и представить себе кого-то другого. Почему бы и нет? Рихард так и поступил - закрыл глаза, расслабился и позволил Паулю себя целовать. Странное какое-то утешение. Ну уж какое было! Пауль застонал в поцелуй, и Рихард почувствовал чужие прохладные пальцы, нагло пробравшиеся под футболку. Тааак! А это уже явно лишнее! На такое Круспе даже ради утешения друга не согласен. Он отстранился и упёрся рукой в грудь потянувшегося вслед за ним Пауля. Тот выглядел таким несчастным. Будь Рихард девушкой лет эдак двадцати-двадцати пяти, то тут же прижал его к своей груди, предварительно стащив с неё лифчик. Но он был взрослым мужчиной, поэтому только очень постарался подобрать слова: - Пойми, на самом деле ты этого не хочешь. Тебе надо не это. Утром ты бы понял, что я не в состоянии тебе его заменить. И стало бы только хуже. Пауль всхлипнул и уткнулся лицом в его шею. Рихард кожей чувствовал влагу. Пауль вздрагивал, всхлипывал и сжимал в кулаках футболку Рихарда, а тому ничего не оставалось как прижимать друга к себе и неловко гладить его по спине. - Никто не способен заменить Алёшу, - всё так же в шею прошептал Пауль, впервые назвав человека, о котором они говорили по имени, - Никто... - Расскажи, - попросил Рихард. Может, если Пауль выговорится, поделится своей тайной с кем-то ещё, ему наконец-то станет легче? Хотя... Круспе и сам в это не верил. - Говорят... что время... лечит... Ни хера... оно не... лечит!.. Столько лет... Столько чёртовых... лет... А я... Он был... он был таким... чутким... ласковым... он никогда... ничего не... требовал... Сначала между словами часто вклинивались всхлипы, но постепенно Пауль успокаивался, и речь становилась плавней, прерываясь теперь только глубокими судорожными вздохами: - Я и сам не помню... как мы оказались в одной постели... просто проснулись вместе и всё... Я был молод. Мне хотелось попробовать всё... даже запретное. Особенно запретное. А он... смотрел на меня как на неразумного ребёнка... которому нельзя давать в руки острые предметы... потому что младенец обязательно себе навредит. Он меня многому научил. Ты не думай... я не про постель сейчас. Просто он... А знаешь, я всё время думаю, не уйди я тогда в "Rammstein", всё могло бы быть по-другому... он мог бы... Пауль не договорил. Он наконец-то поднял голову и с надеждой заглянув в глаза Рихарда, как будто тот знал все ответы. На что надеялся Пауль? Что друг подтвердит его домыслы? Или опровергнет? Рихард не знал. Что сказать он тоже не знал. Поэтому решил, что скажет правду. По крайней мере, то, что он считал правдой: - Вряд ли, Пауль. Дело не в "Rammstein". Иногда... от судьбы не убежать. - С каких пор ты стал фаталистом? - недоверчиво переспросил Ландерс. Рихард только молча пожал плечами в ответ. Сидеть на полу оказалось всё-таки неудобно. Во-первых, жёстко. Нет, это всё-таки, во-вторых. А во-первых, холодно. На улице уже скорее зима. Хотя снега до сих пор и не было. Но холод обосновался основательно. И как бы не жарили батареи, а пол всё равно оставался холодным. Пауль больше не пытался приставать. Впрочем, истерика, похоже, тоже закончилась. Они сидели, прижавшись друг к другу, делясь теплом и молчали. - Я так устал сегодня, - внезапно пожаловался Пауль, вновь разбивая тишину. - День был длинным? - Угу. - Иди-ка ты спать. - Да. Пойду, - согласился Пауль. Он поднялся на ноги, охнул. Конечности от сидения на полу затекли, и теперь кровь, устремившаяся по прежде пережатым сосудам, напомнила о себе покалыванием сотни иллюзорных иголочек. Рихард, поднявшись, тоже прочувствовал этот эффект. Впрочем, за сегодня уже не в первый раз. Вот в самолёте у него затекло почти всё тело. И кололось-щипалось тоже потом везде. Пауль доковылял до кровати, сдёрнул покрывало и отогнул край одеяла. - Рихард, - внезапно позвал он, когда друг уже потянулся к двери. Пришлось обернуться. - М? - Останься со мной! В голосе Пауля было столько отчаянья, что у Круспе даже дрогнули пальцы. - Я не буду приставать! - поспешно заверил Ландерс, - Просто... не могу... один... Развернувшись, Рихард пошёл к кровати. - Я должен извиниться. - За что? - удивлённо спросил Рихард. - За то, что считал тебя эгоистичным самовлюблённым придурком. А ты... - Рихард ждал, что вот сейчас Пауль скажет: "Помнишь дату его...", - впрочем, последнее слово произнести ему опять не хватит сил, но Ландерс сказал совсем другое: - ... единственный, кто пришёл меня поддержать. Так что... прости. Рихард фыркнул. - А я и есть эгоистичный самовлюблённый... разве что, не придурок. Спи уже! Они даже не обнимались. Просто лежали рядом. И в этом, в общем-то, не было ничего непривычного. Скорее наоборот. Нет, не то чтобы Рихард привык спать с Паулем. Просто... за эти годы, он с кем только после вечеринок, в гримёрке, в транспорте - да где только не приходилось засыпать! - с Паулем, Флаке, Оливером, иногда, им приходилось ютиться по три человека на одном диванчике, например, тогда, когда Рихард проснулся поперёк тесно прижавшихся друг к другу чтобы не свалиться с узкой койки Шнайдера и Тилля. Впрочем, спать в повалку всем вместе на полу им тоже приходилось. Обычно, к середине ночи Рихард умудрился залезть на кого-нибудь помягче. Этим "помягче", как правило, оказывался Тилль. Что и не удивительно! Потом приходилось извиняться за отлёженное... всё. Пауль уже наверняка спал, тихонько и размеренно посапывая, а Рихард плавал на какой-то зыбкой грани сна и яви, но никак не проваливался в сон окончательно, впрочем, и в явь не выпадал. Вот только мысли лились потоком. Такие, которые кажутся гениальными в момент их прихода, но не сил, не бумаги чтобы их записать нет. А потом они забываются. Или вспоминаются. Но кажутся такой непроходимой чушью! Да уж! А Рихард ещё думал, что это ему не везёт с любовью - она либо кончалась, причём, так не вовремя, либо оставалась без взаимности. Что больнее. А вот сейчас... сейчас он вдруг понял, что на самом деле, это ведь совершенно неважно, что без взаимности... лишь бы человек, которого любишь, просто был на этом свете, ходил, занимался своими ежедневными делами... дышал. Остальное - абсолютнейшая ерундень! И как на самом деле страшно, наверное, любить мужчину, который уже давно мёртв...