Песчаный бог

Свет в этом мире появился только с его приходом. С его белой накидкой, украшенной каким-то незамысловатым, старомодным узором. Короткие рыжие волосы, которые он скрывал под капюшоном, заставляли меня считать его действительно посланником богов, которого мы с нетерпением ждали. — Дитя солнца! — кричали старики, все еще верящие, что боги рождаются в кипящей лаве той самой звезды, которая лишала нас урожая и поглощала дожди, такие необходимые нам в период засухи. Я смотрел, как он шел по земле. Его ноги были в грязи, а тело, закутанное в обрывки ткани, источало зловонный аромат гнилой плоти. Видимо, когда мужчина падал с небесного купола к нам, к людям, его тело было поглощено языками пламени и горело, как горят наши костры холодными зимними ночами. Люди окружили его и стали внимательно осматривать, сначала как бродягу, через несколько минут — как пропавшего, но вскоре, когда увидели его тело, в ожогах, кто-то в толпе сказал, что именно так в видениях выглядят боги. Он нерешительно шел к толпе, по человеческим меркам ему было около сорока лет, но морщинистое лицо говорило о благородстве и аристократии, которую мы все давно позабыли. Я был один из тех, кто тогда видел страх в глазах бога. С тех самых пор, каждый из нас выходит на главную площадь города и слушает его проповеди. Задыхается его словами. Сначала я не верил, пытался убедить всех, что в глазах истинного не может быть страха. «Я видел!» — кричал я толпе зевак, на работе, по пути домой, всем, кто только умел слышать. Сомнение не испытывал никто, кроме меня. Поэтому, оставаясь вечерами дома, я не видел его восход, не слышал его молитв, не знал, как ожоги сменяются шрамами. — Глупости, — однажды сказал мне Ари, когда мы беззаботно прогуливались вдоль плантаций, спрятанных от света, — ты не видишь реальности, Тонге. И хуже всего то, что боишься принять эту реальность. Правильно твой отец говорил, что толку из тебя не выйдет — так и останешься строить кров под урожай. — А это-то тут при чем? — возмутился я. Воспоминания об отце будили во мне легкую ярость, которую я пытался сдерживать, — Я говорю, что этот новый бог не святой. Он не даст нам больше урожая, не отгонит свое солнце так, чтобы оно прекратило поглощать дожди. Я не верю, что он наш спаситель. — Ты безумец. Просто сходи и ты поймешь, что он — сын солнца. Делать поспешные выводы способны только глупцы, как старик Этир, потерявший свои зубы. Мы прошли мимо мужчины, валяющегося в собственных лохмотьях, пытающегося спастись от обжигающей звезды. Говорят, что во времена просветления таких, как Этир, оставляли умирать посреди Долгой пустыни. Они забывали прославлять богов, верили, что только их устройства способны спасти этот мир. Теперь с безумцами покончено, а верующие нашли альтернативу их техническому миру, восславив огненных владык. Вскоре, поддавшись всеобщему давлению, я стал посещать вечерние проповеди, где каждый житель искал свое спасение. Я присел на землю, совсем рядом с ним. Грудь от волнующих, завлекающих меня речей, вздымалась и, кажется, я видел пыль, вылетающую из его легких через ноздри. Тело было покрыто неаккуратными полосами, как у тигров, популяция которых сейчас слишком нас волновала. Может поэтому бог внушал ужас и восхищение? Я замер, тяжело вдыхал каждое его слово, каждый жест, наполненный особой, властной энергией, заставлял впасть в экстаз и слушать. Слушать. Слушать. Открываю глаза и понимаю, что проповедь закончилась. Площадь опустела. Лежу, обнимаю себя за плечи и не могу остановить слезы, скатывающиеся по лицу, словно каждая капля жидкости мне не дорога. Он настоящий, а я — дурак, не верил, не чувствовал своего спасителя рядом, близко. Его голос не выходит у меня из головы, разрывает на части. Ощущаю себя ребенком, брошенным и одиноким ребенком, который впервые почувствовал прохладу. Я даже подняться не могу, заставить себя дойти до дома, а ведь уже ночь, в такое время на улицах опасно находиться — можно подхватить пылевую сыпь. Ничего не хочется, пустота, но кожей чувствую его взгляд, как он прожигает своими темными глазами имя. Имя настоящего бога, которого я не хотел видеть. Я заслуживаю его внимания, он точно это знает. С тех самых пор я стал частью этого мира. Каждый вечер я впадал в групповой экстаз, покорно поклоняясь, отдавая в жертву свое время, я не видел, только слушал. А возвращаясь обратно домой, ложился в собственную кровать и думал, мечтал о том, как однажды прикоснусь к богу и, возможно, его собственный огонь оставит на мне такие же шрамы. Это сводило с ума, и я не заметил, как начал терять себя, прикасаясь к собственному лицу, рукам, телу, представляя его тонкие пальцы, скользящие вдоль моего живота. Было стыдно, отвратительно думать об этом, но желание чувствовать, дышать богом, эта иллюзия разжигала в моей груди пламя огненной звезды. Я узнал, что такое боль. Однажды, на очередной проповеди, забывшись, мы почувствовали капли. Капли дождя, рухнувшего на нас сквозь купол, больно ударяли по обожженным лицам, но нам было все равно — мы чувствовали себя счастливыми. Восхваляя нового бога, все двинулись открывать старые колодцы. Все его любили, но не так, как я. Он затерялся среди обезумевшей толпы, прошел мимо старых домов — я за ним. Так несколько кварталов, пока дитя солнце не остановилось. Скинув свой капюшон и показав свои огненные волосы, он повернулся, грозно, сердито посмотрев на меня. Осмелившись, я подошел ближе, немедленно припав к его ногам, боясь поднять собственный взгляд. Он запустил свои тонкие пальцы в мои волосы, а я растаял. Бездарный ребенок бездарного родителя удостоился чести, когда его коснулся сам сын небес, наш спаситель. Я задрожал, набравшись храбрости дотронулся до его ног и лишь от такого прикосновения чуть не сошел с ума, потеряв всякий контроль над собой. — Встань, — короткое, дерзкое слово разорвало туман иллюзий. Не хочу отрываться, но подчиняюсь, ведь бог хочет другого. Тучи закрывали серое небо и в этом переулке стало прохладно. Он приблизился, заставив меня ужаснуться, и вдохнуть, заставил смотреть на него так, словно он зверь, загнавший меня в клетку. Легкое прикосновение к моему плечу, и я теряю равновесие, падаю к стене, чтобы хоть как-то удержаться на ногах. Он улыбается, создается впечатление, что сейчас его лицо стало еще старше. В его глазах я не вижу света, только похоть, жадность, но я позволил, я знал, что ночами именно бог звал меня в свои объятия. Он прикасается к изгибу моего тела, рядом с бедрами и я не выдерживаю, тяжело выдыхая, чувствуя сейчас себя ребенком, которого порадовали дорогой игрушкой. Его рука скользит по моему телу, не в силах противостоять искушению, дотрагиваюсь до его ожогов. Шершавая кожа, как у змей, но теплая, потому что внутри живет солнце. Безумие охватывает меня, мою бессмертную душу, когда его сухие губы касаются моих, когда он жестко сжимает запястье, грубо толкая лицом к стене, больше не смея делить свое дыхание с таким выродком, как я. Задыхаюсь, умираю от его прикосновений, которые остужают лишь капли дождя, рвущиеся к родной земле. Шепчу, беспорядочно: «Спасибо». И захлебываюсь в сейчас обесцененных слезах, ощущая их соленый привкус на кончике языка. Его руки приподнимают край одежды, блуждают вдоль бедер, а я страдаю от мелкой дрожи. Непривычно. Позволяю делать с собой все, что он хочет. Пускай пробует на вкус мое тело, пускай, ведь этого хочет бог. Зажимаю ладонью рот, чтобы не кричать от боли, которую приносит любовь огненного сына. Проходили недели, эйфория и безумие в общине росло, но я был заражен другой болезнью, охватившей весь мой организм и отравлявшей лучше чумы. Я засыпал с мыслями о нем и просыпался с его именем на губах, ждал коротких проповедей и бежал, бежал с площади, как испуганная собака, туда, где позволял богу творить со своим телом все, что доставляло ему удовольствие. Я давал поглотить себя только потому, что хотел почувствовать его, каждое прикосновение, каждый горячий поцелуй на коже. «Он выбрал меня», — эта мысль крутилась в голове, каждый раз, когда я видел восторженную толпу. Аккуратное, незаметное прикосновение на улице, чувство собственного превосходства над окружающими и его взгляд. Я чувствую себя загнанным в угол. Пока он не исчез. Улицы стали пустыми, холодными, несмотря на тепло звезды. Прошелся вдоль старого проспекта, ощущая себя беспомощным, брошенным, я не видел вокруг себя панику, не видел наступающую на нас песчаную бурю. Сползаю по стене, сажусь туда, где раньше валялся вечно пьяный старик Этир, наверное, умер в какой-нибудь подворотне. Бегущие в укрытие люди, произносящие святые слова спасения, кажутся миражом. Ощущаю, как песок ударяет в лицо, больно, затрагивает каждый нерв. Накрываюсь куском ткани, чтобы не было так больно, хотя и не знаю откуда идет эта боль. Начинаю задыхаться от жара, пробирающегося сквозь одежду. За что наказывает меня сын солнца? Что я сделал не так? Собираю кончиком языка редкие слезы, которые оставляют свой мокрый след на моем лице. — Встань. Боюсь открыть глаза и понять, что я мертв. Страшно, до дрожи в коленях, до сердца, бьющегося теперь где-то в глотке. — Встань. Люди бежали не только от бури. Люди бежали от людей, которые шли со стороны мертвой пустыни. От сумасшедших, которых их предки изгоняли, зная, что бунтари встретятся с мучительно долгой смертью. Никто не верил, что, образовав небольшое поселение они не только создадут людей, способных выжить, но и изменить жизнь всех на этой небольшой планете. Они легко шли через бурю, держась за металлические трости, которые плотно фиксировались их в земле. Не нападали, не шли с войной и разрушением, они хотели показать людям старой веры их ошибки. Жители города видели предателя, лицо их бога, которому все верили, а теперь он, уверенно шел к их домам, чтобы дать им новую веру — разум. Меня, завернутого в ткани, спрятанного от внешнего мира, поднимают чьи-то сильные руки, прижимают к себе ближе, а я теперь не чувствую любовь бога, но ощущаю тепло моего человека.