Перед бурей

Ирвин знает - Ривай злится на него, молча и яростно. Он избегает Ирвина весь день; случайно встретив в коридоре, поджимает губы, идет дальше, даже не оглядываясь на приветственный виноватый кивок. Он в полном праве так себя вести, но у Ирвина всё равно противно скребет под сердцем. Это же последний день. Завтра они выезжают навстречу правде. Будущему. Смерти. Чертов шнурок медальона не хочет затягиваться туже, когда Ирвин собирается на последний официальный визит к Заклаю, он зло стаскивает его через голову и бросает на кровать. Хочется - о стену, разбить вдребезги, на острые и мелкие осколки, но нельзя, это будет глупо и по-ребячески. Ирвин бессильно опускается на стул, бездумно смотрит на себя в небольшое зеркало на столе. Он видит усталого человека. Разве такими бывают люди на пороге самого желанного открытия в жизни? Он должен был добиться правды так же, как шел к ней все эти годы: стремительно, жадно, с высоко поднятой головой, а получилось доползти лишь жалким калекой, неспособным побриться самостоятельно, не порезав лицо в кровавую кашу. Это рука его подкосила. С её потерей в Ирвине будто сломался стержень, осталась привычка, выработанная за долгое время - решать, считать, думать, шагать вперед. Но скоро и на это сил не хватит. Как же он устал. Он просыпается иногда утром, открывает глаза, и первое, что думает: "Когда все закончится?" Как он только просыпался пару лет назад, за годы до момента истины, не видя черты финиша, только мечтая о ней? Ему больше не интересно искать истину. Ему нужно её познать, даже если она будет последним, что он увидит или услышит в жизни. Даже если добраться до нее придется через море титанов с одной чертовой рукой. Ирвин так хочет. Желает, жаждет. А Ривай... Он думает совсем не о том, не о детской мечте, без исполнения которой Ирвину не будет житья. У него своя мечта и в сердцевине её вовсе не правда построения мира - в ней Ирвин примостился преступно близко к центру. Ему стыдно из-за этого. И горько, и сладко. И хочется помочь Риваю с его мечтой тоже, но если получится уже потом, после своей. Он встает и идет за медальоном. Раздражение отступило. Надевает его на шею, прикусывая зубами один конец шнурка, затягивает туже. Последние приготовления к экспедиции больше всего напоминают предсмертные трепыхания, сродни животному, пытающемуся вырваться из капкана, которое, отдав последние силы, умирает так и не освободившись. Причесываясь, Ирвин снова смотрит на себя в зеркало, снова подмечает усталость в глазах и пытается расправить плечи шире, но затем ссутуливается обратно. Ривай прав в своей злости, потому что он ведет себя как дурак, безрассудно бросается в погоню за смертью. Он же умрет. В глазах не только усталость, но и тусклое понимание этого. Ирвин больше не хочет быть умным; в самый важный момент он позволит себе быть дураком, глупым ребенком, эгоистом, настоящим ублюдком. Примет последнее решение не ради человечества, подростков, храбро сражающихся за будущее, и не ради Ривая, а для себя. Сборы закончены. Когда на улице темнеет, Ирвин возвращается к себе и не торопясь, переодевается в ночное. Голова благодатно пустая: ни страха, ни радости, ни печали - решимости немного, и хватит, словно он завтра проснется, двинется на построение и потом - в кабинет, писать бумажки, утверждать жалованье и покупку провизии. Словно не умереть собрался за самое дорогое. За самое важное. Даже жизни важнее. Хорошо, что страха нет, но лучше, что нет горечи и раскаяния. Только он думает об этом, под окном проходит Ривай в сторону шумных и светлых столовых. Сегодня Ирвин потрудился достать достойный ужин, и солдаты пируют несколько часов к ряду: мясо, фрукты, сладкие булки. Едят и толкаясь локтями перешептываются: "Напоследок накормить решили!" - а потом смеются. Над правдой смеются, сами знают. Ирвин чиркает спичкой, зажав коробок между коленями, зажигает свечу, дает время воску растаять. Когда обманчиво жидкие капли начинают стекать вниз, он поднимается и идет искать Ривая. Тот гордый, иногда по-глупому, иногда красиво, но сегодня гордости не место. Жалеть потом о ней будет, а Ирвин этого не хочет. Последний день, вернее, последняя ночь. Трагично и по-взрослому. Побродив немного по территории замка, Ирвин кивает встречным офицерам и рядовым; они идут по постелям после помывки, с полотенцами на шеях и плечах, как десятки, сотни раз делали до этого - естественно, привычно. Для большинства этот раз последний. Ривая удается найти далеко не сразу: он сидит в тени стены оставленной в покое столовой. Там темно и, наверное, не шибко прибрано. Не до чистоты перед экспедицией, всё равно не отругают. С улицы слышны громкие разговоры. Ирвин узнает Йегера и Арлета, чуть погодя - тихий голос Микасы. Ривай поднимает на него глаза, все еще злые, опасные. Не подходи, убью. В темноте видны очертания его маленького тела, он напрягается, похожий на чудище из сказок: горящий взгляд внутри черного клубка дыма. Ирвин подходит ближе. Подростки на улице шаркают по земле ногами, растворяются, оставляют тишину. Безмолвие. Ирвин опускается на колени, освещает Ривая свечой, с неудовольствием замечает пивную кружку подле и тонкий запах алкоголя, но слова застревают в горле. - Пойдем, - вместо строгого, примирительно просит он. Была бы возможность, он бы погладил бледную щеку, взял чужую ладонь в свою - Ривай бы дернулся, отстранился, но это не так важно. Теперь Ирвин этого сделать не может, единственная рука занята свечой, а бесполезный обрубок не выразит ни капли чувств. Ривай просто отворачивается. - Не упрямься, - говорит Ирвин, всё же ставит подсвечник на пол, касается холодных пальцев сложенных на коленях рук, собирает их вместе, растирает, греет. - Ну ты и сукин сын, - говорит Ривай, горько и искренне, безысходно. Ирвин не находится, что ответить, молча соглашается на все. Он садится, наклоняется вперед, утыкается лбом Риваю в предплечья, а тот ерзает, недовольно что-то бормочет и вытаскивает руки, окончательно устраивая Ирвина на колено. Гладит по волосам, по шее. Они сидят на полу облитой свечным огнем столовой, плавают в горечи, досказанности и недосказанности. Ирвин вглядывается в пол, держит бедро Ривая, думает об утреннем разговоре и ни секунды - о завтра. Резкий порыв ветра задувает свечу, тьма накрывает покрывалом, делая их еще ближе и еще дальше. Сегодня день такой: близко-далеко, злость-трепет - разные полюса сошлись в одной отправной точке. Он поднимает голову - пальцы Ривая застревают в волосах над ушами, приятно, холодно, интимно - тянется вперед и целует, сначала осторожно, но потом сдает под яростным ответом и уступает инициативу. Ривай кусается, не сдерживаясь, тянет зубами губы, язык. Это больно, остро - совсем как у него в груди, понимает Ирвин и позволяет все. Волосы дергает назад, и он отстраняется; рот жжет, Ривай смотрит загнанно. Их могут легко увидеть поздние офицеры, решившие собрать остатки еды, солдаты, кто угодно. Но это последняя ночь, так что можно. - Пошли, - долетает до Ирвина. Он сглатывает, жмурится и встает пошатываясь. Ривай берет свою кружку подмышку, потухшую свечу, глядит мельком, острым, как бритва, взглядом, утирается рукавом и идет вперед, не оглядываясь. Ирвин благодарен ему, что рука свободна, что может дотронуться до плеча. Он опять эгоист. Ему важны прикосновения, ласка, проявление чувств. Ривай к этому холоден. Старается таким быть, может, у него есть на то причины из прошлого, сидящие прочно в голове, или нет никаких причин. Не время сейчас об этом думать. Всё равно Ривай позволяет гладить по лопаткам, прощупывать косточки в основании шеи. Ирвин старается быть нежным, доставить удовольствие, как было бы приятно ему самому. Они идут до комнаты Ривая. Тот открывает дверь, пропускает внутрь и закрывается на ключ - меры предосторожности, уже въевшиеся под кожу. На стол с глухим стуком ставятся кружка, свеча, Ривай упирается в столешницу ладонями и не двигается с места. Опять безмолвие, тяжелое, неподъемное. Смелости его прервать у Ирвина не хватает, он хочет зажечь свет, ищет во мраке на каминной полке спички, но не успевает. - Давай спать, завтра ранний подъем, - вполголоса, не поворачиваясь, говорит Ривай, рваным движением стягивает обе рубахи, расправляет их аккуратно, медленно вешает на стул и смотрит через плечо, долго, пристально, будто ждет чего-то. Ирвин не знает, чего, поэтому кивает и следует его примеру. Это последняя ночь. Не верится, что она может быть действительно последней, самой последней, и больше никогда они не опустятся в одну постель, чтобы найти удовольствие, отдых, поддержку, друг друга. Воздух горчит, застревает в легких, а сердце предательски пропускает тягучую сладость и трепет. Если так, если это действительно последняя ночь... - Ирвин, - тихо, от того беззащитно зовет Ривай, вытаскивая из мыслей наружу. Он дергает завязки штанов, но смотрит прямо в глаза, когда только успел развернуться, зло смотрит, будто Ирвин его предал. Так и есть. Они ложатся, не разговаривая: иногда слова нужны, иногда - нет. Сейчас слова нужны Риваю, но Ирвин - опять эгоист, и настоящий ублюдок, и сукин сын; он заставляет молчать, заставляет Ривая повернуться к себе лицом, гладит его щеки, смотрит в глаза. Не извиняется, а надо. Хотя бы за то, что почти разрушил мечту Ривая, который всегда ему помогал идти к своей. От этого горчит больше всего. Он даже не замечает, как засыпает, чувствует только холодные пальцы на своей ладони, потом губы на тыльной стороне и чужую руку на груди, напротив сердца. Последняя ночь, а он не сделал, не сказал ничего выдающегося, не позволил сделать этого Риваю, будто у них вся жизнь впереди для важных и не очень слов. Ирвин просыпается в теплой огромной спальне. Ему в спину из окна бьет светло-желтый утренний свет. У него две руки: левой он придерживает мольберт, а правой рисует простым карандашом раскинувшегося на кровати Ривая. Тот нежится в мягком одеяле, вытянувшись, как довольный кот, у него на спине никаких ссадин от ремней, только засосы на шее - Ирвин знает, что поставил их сам. Сердце мерно бьется, грудь распирает удовольствие, серые линии ложатся, как надо, складывая красивую картину. Ирвин счастлив как никогда, он кидает взгляд поверх мольберта, встречается глазами с Риваем, моргает... ...и просыпается уже у себя. Утро не такое, как во сне, а серое, еще не встретившее солнце. Ривай сидит на краю кровати спиной к нему, сгорбившись, позвонки ровной чередой выдаются под кожей, просятся погладить. Ирвин щурится, улыбается, тянет руку и замирает. Он лежит на левой стороне, ладонью под подушкой, чертов обрубок правой руки сдвигается вперед. Остается только выругаться про себя и лежать молча, чтобы не выдать досадной оплошности. Ирвину стыдно и снова, снова горько. Словно в подтверждение мыслей, Ривай цыкает, качает головой, отчего темные пряди невесомо дергаются. Что-то в его позе Ирвину очень не нравится, он знает, в чем причина. Он может поклясться - на безразличном всегда лице застыло подавленное, печальное выражение. Ривай вздыхает, под ним чуть прогибается матрас, а Ирвин, как мальчишка, закрывает глаза и заставляет себя дышать глубже, притворяясь спящим. Так Риваю будет легче. Тот склоняется над Ирвином, и он чувствует, как тень тела закрывает свет из окна, теплое дыхание согревает висок, губы мягко касаются роста линии волос. После Ривай ложится совсем близко, на ту же подушку. Он осторожно обнимает Ирвина, вздыхает, будто хочет что-то сказать, что-то важное, но молчит.