Её спасение

Юная Кора была прекрасна. Она источала свет, более яркий, чем тот, который исходил от других богов Олимпа, давно уже погрязших в разврате и праздности. Тем не менее даже они всё ещё умели ценить красоту и всё время с умилением переводили взгляды на юную богиню Весны - такую чистую, незапятнанную, невинную. Казалось, она одна не была вовлечена в их интриги и даже не была в них заинтересована: было это из-за того, что она и не ведала о низостях, которые творили боги, или же в действительности была настолько чиста душой - они не знали, но восхищаться ею не прекращали, пускай и заводить близких отношений не спешили. Впрочем, а как их завести? Пускай Зевс Громовержец самый сильный бог, пускай Аид поражает всех своим могуществом и вызывает ужас, хотя и выражается он в презрении, но Деметра - казалось бы, всего то богиня земли, практически безвредна - но именно из-за неё к юной Коре почти что никто не приближался. Но они и не перечили - эта чистота одновременно настораживала их, заставляя оставаться вдали и оттуда наблюдать за жизнью прекрасной богини. Лептинида* давно свыклась со своим одиночеством, которое, впрочем, разбавляли нимфы, но разве можно их посчитать за полноценное общество? Вечно весёлые, беззаботные, смешливые, готовы в любой момент услужить своей богине - они чаще казались ей скорее служанками, чем подругами. Иахе извечно смеялась и пыталась так же рассмешить свою богиню, стоит ей на мгновение задуматься, Левкиппа была до ужаса бездумной и глупой, пускай и безумно красивой, а Фено отвратительно назойлива, следовавшая за богиней Весны по пятам. Одна лишь Каллигенейя отличалась хоть каким-то здравым смыслом, пускай и так же не отходила от Коры ни на шаг, но зато она молчала и не отвлекала богиню, когда той хотелось побыть в тишине. Дочь Деметры прекрасно знала о причинах своего заточения, но только лишь она хотела заговорить с матерью, то натыкалась на грустный взгляд и огромное количество нежных ласк. Деметра лелеяла своё дитя, оберегала ото всех невзгод, желая оградить от окружающего мира. Зевс хмурил брови, оставаясь недовольным бывшей любовницей. Он никогда не одобрял этого. Бог понимал, что дочь уже взрослая, она всё понимает и что маниакальная забота матери усугубляет её состояние лишь больше. Кора была безумна, пускай и Деметра никогда не произносила этого слова даже мысленно. Для неё её несчастное дитя просто родилось больным, ведь такое часто происходит, не так ли? Не все дети оказываются здоровыми, и даже среди бессмертных такое случается. Вот Гефест у Геры вообще хромой (что же может быть хуже этого!), а её дочь... А её дочь просто фантазёрка. Вот и всё. Весенняя давно уже устала от забот матери и нимф. Её давно уже утомило буйство цветов - их было так много, что они сливались воедино (избыток вкуса - убивает вкус), ежедневные игры давно надоели, веселье не казалось таким уж весёлым, мрачные думы юной богини всё чаще вырывались из душевных оков. И раньше Кора нередко убегала в лес от нимф, чтобы тихо поплакать в одиночестве, пускай совсем скоро рядом оказывалась Каллигенейя. Но она не мешала. Каким-то образом она понимала. Другие - нет. Кора любила цветы, любила прохладный утренний ветёрок и росу на траве по утрам. Но всего было слишком много, мать готова была сделать всё и делала это в избытке. Это убивало богиню Весны - ей не нужно было лето, когда всего было слишком. Ей нужна была нежная весна, с лёгкими дождями, прохладой и хрупкими цветами, не испытующими взор рябящими красками. Деметра боялась мрачных мыслей своей дочери. Порой Кора уходила в себя, в свои думы, отмахиваясь от нимф и рассуждала что-то о смерти, о смысле и божественной глупости. Богиня была не по годам смышлёна, критикуя всё и всех. А Деметра называла это болезнью, пытаясь отвлечь дочь весельем. Тяжесть на душе с каждым годом увеличивалась, ночи наполненные рыданиями повторялись всё чаще и ощущение неправильности давило на Кору всё сильнее. Так было и в тот день. Рыжеволосая устала от общества слишком громких нимф и незаметно сбежала от них в тень леса, умудрившись даже обхитрить свою "сиделку". Шум вод Саронического залива ласкал слух, но на душе у богини было до невозможности отвратительно. Скучая, она бродила среди бушующей зелени, улавливая едва ощутимый свежий аромат леса, когда вдруг пред её взором предстало необычайное зрелище - казалось бы, только-только посреди бушующей зелени расцвёл цветок необычайной красоты - кроваво-красный, насыщенный и такой изящный, что весенняя богиня не сумела отвести от него взгляда, бездумно приближаясь. Она встала на колени, невесомо коснувшись кончиками пальцев его нежных лепестков - никогда она не видела такой красоты, даже позабыв о своих мечтах и желаниях лицезреть одну лишь умеренную нежность. Этот цветок был воплощением страсти, красоты и огненности, он словно был соткан из пламени, который мгновенно отразился в серых глазах Коры. Не сумев устоять, девушка сорвала прекрасный цветок и не прошло и мгновения, как на её талии сомкнулись чужие руки... Подземный мир поразил юную своим холодом, несмотря на заботливо накинутый на плечи богини длинный плащ, который путался под ногами. Лептинида поражённо оглядывала новый для неё мир и улавливала в душе тягу и довольство. Богиня вовсе не боялась, она сразу узнала в её похитителе Аида и брата её отца, о котором всегда отзывались с ужасом и презрением. Видимо, он не так и плох. Пускай и лицо его было укутано дымкой мрачности и жёсткости, была в нём красота, которая сразу привлекла юную и нежную Кору. Это было чем-то новым в её до тошноты радужной жизни и отчего-то она верила, что это к добру. Она плохо помнила свой первый день в царстве мёртвых. Она познакомилась со всеми богами тьмы, которые вели себя до безумия прилично - вот бы мама удивилась! Впрочем, возможно, она всё знала и лишь обливала грязью несчастных, которым злым роком предсказано ютиться в вечном мраке. Впрочем, так ли здесь плохо? Замок Аида поражал своим величеством и вкусом. Кора не сдерживала восклицаний восхищения, проходя мимо роскошно и одновременно умеренно украшенных покоев и залов, которые вовсе не использовались - в Подземном Мире редко проходили какие-либо увеселения. Но больше всего удивили богиню покои, отведённые специально для неё. Их покрывал благородный мрак, и лишь в нескольких местах были видны хрупкие даже на вид вазы с цветами. Окно было заслонено бархатными шторами, из того же бархата был соткан полог над широкой кроватью. Где не где можно было увидеть серебренный орнамент, кое-где блестели красные рубины, словно кровь. А в вазах стояли те самые цветы, чьего брата сжимала богиня в ладони до сих пор. И Кора была в восторге. Мрачный бог произнёс за это время лишь одно предложение и лишь сейчас, велев делать с этой комнатой то, что ей самой заблагорассудится. И не успела весенняя ответить, как оказалась одной в мрачных покоях. Теперь принадлежавших ей. Менять ей ничего не хотелось. Ночи сменяли дни, а дни - ночи. Жизнь (как бы парадоксально это не звучало) протекала в царстве мёртвых размеренно и, пожалуй, даже скучно. Но для Коры всё это было глотком свежего воздуха. Юная богиня осознавала, что просто так с рук Аида эта выходка не сойдёт - и пускай она узнала, что всё это было одобрено Зевсом - но ведь не её матерью. Девушка совершенно не удивилась при заявлении Гадеса о том, что он желает взять её в жёны - ведь это очевидно. Поразительно, но девушка не протестовала, отчего-то ей была по душе подобная мысль. Но вслух этого она не произнесла - лишь кивнула и удалилась в свои покои. Бог Подземного Царства был красив. Лептинида заметила это сразу: мужчина казался молодым, но в его глазах отражалась усталость, а на челе печать испытанного. Плутон не пытался самоутвердиться, облачаясь в тело мудрого старца, как делал Зевс, веря, что подобная личина внушит всем уважение. Он не отращивал бороду, разумно считая, что она только лишь мешает. Черты его лица были резки и прекрасны в своей холодности. Он был словно изваяние - и это влекло. Мраморно-бледное лицо обрамляли иссиня-чёрные волосы, едва касающиеся плеч, и вся его фигура всегда была скрыта длинным чёрным плащом, тем самым, в который он впервые укутал Кору. По сравнению с упитанными и даже полными богами Олимпа Гадес был худощав, злые языки твердили, что он хлюпик - Кора видела, что это совершенно не так. Он был высок, выше её на голову, если не больше, и силён, необычайно силён. Девушка порой думала, что Аид сильнее её отца, и почему-то подобная мысль льстила весенней. Она быстро смирилась с мыслью, что он её будущий супруг. Гадес молчал. Почти всегда молчал и был угрюм, кидая частые взгляды на племянницу - в его глазах пылал огонь, но веяло от него холодом. Лептинида не боялась. Она лишь наблюдала за женихом, который, считая, что делает это незаметно, всегда пытался угодить невесте и сделать её пребывание здесь как можно более комфортным. Это забавило юную богиню. Она желала его разговорить, и вскоре у неё стало получаться. Она вглядывалась в его глаза и замечала интерес, понимая, что он видит всего лишь её красоту. Через пару вечеров в его взгляде можно было уловить восхищение. Кора больше не грустила. Её тоска, казалось, то ли спряталась, то ли растворилась под воздействием вечной тьмы Подземного царства - мрак внешний заглушил внутренний. Однажды они с Аидом заговорили о её душевной болезни, о которой услужливый отец не преминул сообщить брату. Владыка Мёртвых перебил её излияния, с раздражением заявив, что это не болезнь. Это здравый смысл. И их разговор был завершён. На следующий вечер Персефона заговорила первой. —Предположим, мои мысли разумны. Но откуда берётся вся эта душевная тьма и мрак? Отчего мне порой становится так грустно, что хочется рвать волосы на своей голове и царапать кожу в кровь? — Сейчас тебе грустно? — бог внимательно смотрел на рыжеволосую девушку, которая, казалось, тонула в широком кресле, и смотрела на него с таким доверием, которого от неё не мог добиться никто ранее. — Нет, но... — Тема закрыта, — спокойно отозвался Аид, усмехнувшись. И всё же, наткнувшись на взгляд тёмно-зелёных глаз, решил продолжить. — Эта тоска объяснительна: разве можно не грустить, осознавая, что тебя не понимают? А тьма в твоей душе, как ты говоришь... Пожалуй, она не свойственна богине Весны, но Владычице царства мёртвых - ещё как. И он замолчал вновь, оставив Кору в растерянности. Следующим вечером именно Гадес начал их беседу, как только они вместе расположились у камина - единственного действительно тёплого места во всём замке (не считая покоев Персефоны, конечно, где по приказу Аида всегда поддерживали тепло). — Мойры сплели нити наших судеб, как только ты родилась. С рождения тебе, Персефона, было суждено стать моей королевой. Потому тьма в твоей душе разрасталась с каждым годом, не имея выхода. И теперь ты там, где тебе суждено быть, и только здесь ты можешь быть окончательно счастлива. — Персефона?.. — Отныне это твоё имя, здесь. Разве подойдёт имя, данное невинной деве, королеве теней? После этого Гадес вновь погрузился в свои раздумия, которыми никогда не делился ни с кем: ни с ближайшими подданными, ни с Персефоной. — Но я ведь богиня Весны, — следующим вечером произнесла весенняя, отклоняя голову набок и желая во всём разобраться. — Верно, — медленно произнёс бог, хмуря свои брови и в этом жесте становясь схожим со своим младшим братом. — Мойры, казалось, решили развлечься, придумав тебе столь двойственную судьбу. — Как же быть? Вопрос повис в воздухе, давя на них обоих, обдавая напряжением, словно перед грозой. Но какая же гроза в Подземном Царстве? Этим вечером Аид покинул юную невесту раньше обычного. — Сделай что-то, чёрт возьми! — Деметра негодовала, наматывая круги, чем несказанно раздражала заскучавшую дочь. Ничего, кроме воплей матери, она с момента возвращения не слышала — и явно было, что устала от всего этого не только она. Зевс поначалу скучающе, а теперь уже с угрозой наблюдал за бывшей возлюбленной. Очередное восклицание богини плодородия — и их всех внезапно ослепила вспышка молнии. Бог всех богов был в ярости. — Достаточно, Деметра! Таков закон — твоя дочь испробовала плодов из царства Аида и она обязана туда вернуться. Шесть месяцев с её супругом, шесть месяцев с тобой. При последних словах бог кинул на дочь сочувствующих взгляд. В этот момент Персефона даже ощутила симпатию к своему отцу. — Болезнь вернулась, — из уст в уста передавался шёпот нимф, каждый раз достигая слуха Деметры, которая раздражалась и гнала нерадивых помощниц подальше. Она и сама видела, что грусть вернулась к её дочери — и на сей раз она была сильнее обычного. Поразительно! Целый век её обожаемая Кора (впрочем, отныне откликающаяся лишь на Персефону) не подавала признаков своей болезни, а теперь... Впервые за все её посещения девушка не читала книги, которыми стала интересоваться после знакомства с Аидом и общения с погибшими смертными, что уже настораживало мать. Пускай и ей были не по душе подобные занятия дочери, но так она хоть не грустила и не говорила всяческих глупостей. Сейчас же Деметра была готова и к этому, даже обрадовалась бы, но её дочь молчала. Всегда молчала, а взгляд её выражал такую вселенскую тоску, что чувствительное материнское сердце разбивалось из разу в раз. Страшная догадка поражала Деметру, но богиня упорно отгоняла её подальше. Ведь разве могла её нежная дочь полюбить мрачного владыку мёртвых? — Это безумие, Геката! Ты ведь знаешь, что я неспособен любить, — Аид восседал на своём троне, устало потирая переносицу, переосмысливая в который раз сказанные перед уходом Персефоной слова. "Я люблю тебя". — А ты ведь всегда хвастал тем, что не воспринимаешь слова олимпийцев всерьёз, — ехидно произнесла богиня мрака, гладя Цербера по одной из его голов. Она не была схожа с опасным сторожем Царства, как привыкли её представлять смертные и боги Олимпа - вместо всем известного трехголового чудовища, около пса восседала изящная и стройная девушка с тёмно-фиолетовыми волосами и глазами того же яркого цвета. Лишь для них, этих глупцов, богиня примеряла образ трехликого урода — здесь же она предпочитала что-то более удобное, чем тонкое тело с тремя тяжеловатыми головами. — Ты ведь знаешь, что Афродита сказала это со зла. Это было несколько веков назад, Аид! И ты ведь любил Левку! — Это было давно... — Ага, и неправда. Смирись с тем, что ты полюбил Персефону. — Зачем вам всем так нужна эта любовь? Неужели ей мало того, что я её уважаю... — О, потрясающе. — Ценю! — Ещё лучше. — И она дороже мне всех на свете. — Это и есть любовь, смирись. — Любовь - это слабость, Геката. Я не хочу прослыть сопливым влюблённым. — Поверь мне, тебе это не грозит, — с усмешкой произнесла богиня, в итоге расхохотавшись с обиженного лица Аида. Персефона наблюдала за заходом солнца, сидя посреди своих цветов в совершенном одиночестве. Теперь её луги не буяли цветами всех расцветок, после первого же посещения Аида Сефо всё изменила. К слову, в её цветнике преобладали по количеству те самые цветы, которые для неё создал её супруг. Но сейчас воспоминания о нём были особенно горьки, а цветы ещё больше вгоняли в тоску и заставляли литься слёзы по бледным щекам богини, коих так и не коснулся румянец. Бездумно она сжимала в ладони бутон сорванного кроваво-красного цвета, а на лепестки капали её слёзы, превращая хрупкую материю в пыль. Богиня мёртвых с разбитым сердцем, богиня весны, на чувства которой не ответили. Казалось бы, она была достаточно горда для того, чтобы не страдать по таким глупостям, но сердце почему-то особенно болело. Холодность Аида впервые поразила её за те сто лет, которые они провели вместе. Разве можно быть таким, когда тебе говорят, что любят? Неужели позволено растаптывать чужие сердца и бросать чувства им в лицо? Богиня совершенно вдалась в сантименты, орошая слезами землю, из которой прорастали те самые цветы, словно бы издеваясь. И когда уже казалось, что Сефо испытала пик своего горя, из печальных размышлений её вырвали до ужаса знакомые руки — буквально вырвали. Не успела она моргнуть и глазом, как с небольшой полянки она была беспардонно украдена, взамен оказавшись в лесу, который давно накрыли сумерки. — Что ты здесь делаешь?! — поражённо вопрошала богиня, забыв от удивления даже утереть слёзы. — Ты что, не знаешь, что не должен быть здесь? Сейчас время матери — не твоё! — Не собираюсь слушать чужие приказы, ещё и исходящие от моего младшего брата, — огрызнулся бог, отмахиваясь от вопросов супруги, как от чего-то неважного, и приближаясь ближе, будучи сосредоточенным лишь на влажных дорожках слёз на её покрасневших щеках. — Раньше ты следовал правилам, — не унималась весенняя богиня, напряжённо наблюдая за мужем. — Обычная формальность, — и вновь он отмахивается, нежно касаясь пальцами подбородка Сефо. Проводит пальцем по её устам, намекая, что пора бы замолчать. И совершенно внезапно для девушки касается губами её щёк, ловя устами её слёзы. Прижимает рыжеволосую к себе как можно крепче и путается пальцами в её пышных локонах. Прячется лицом в шёлке её волос и прикрывает глаза. Они молчат. К молчанию Персефона привыкла в первый же год их знакомства, найдя в нём утешение и наслаждение. Уяснила простую истину: болтают ежеминутно лишь глупцы. Но сейчас... сейчас молчание было одновременно уместно, и нет. Персефона сдерживала тишину несколько минут, позволив себе насладиться теплом объятий супруга. И пускай руки её были опущены, пускай она казалось холодной, но лишь потому, что боялась и совершенно не понимала, что нашло на её мужа. — Почему ты здесь? Объятия пришлось разорвать: к огромному сожалению Гадеса на сей раз молчанием не обойдёшься, придётся объяснять. — Мы неправильно разлучились, — почему-то эти слова кинжалом резанули сердце Персефоны и она резко отвернулась от мужа, отойдя на несколько шагов. Ну, конечно. Неправильно разлучились. Неужто последуют нотации? — Персефона... — обернись сейчас богиня хоть на мгновение, то она словила бы молящее выражение в глазах мрачного и всегда холодного бога. Ему было до ужаса сложно обсуждать свои чувства, впрочем, даже с Гекатой было проще. Он знал, что произнести нужно лишь три слова, но их ему казалось до невозможности мало. В голове путались мысли, вскоре складываясь в вычурную и даже пафосную речь в стиле Зевса. Ужасно. Гадес был в растерянности. В самой настоящей растерянности. — Ты дорога мне, моя супруга. Я в тебе нуждаюсь, Персефона. И если бы мне довелось украсть тебя ещё раз, пускай даже и из ладоней Кроноса, вырвавшегося из Тартара, я бы сделал это. Гадес чувствовал себя неловко, но слова его были жестки и точны. Он был уверен в себе, уверен в Персефоне и в том, что он говорил. Между парой вновь воцарилась тишина, которая совершенно неожиданно была разорвана мягким смехом Сефо. Она оглянулась на супруга через плечо, её глаза блестели от слёз, недавно от горя, а сейчас — от счастья. На её губах блуждала улыбка и она казалась Аиду ярче луны. Да хоть десяти лун. — Какое интересное признание в любви, — тихо произнесла богиня, протягивая супругу свою ладонь. Она его простила, она приняла его с его таким неловким признанием. Мужчина притянул супругу к себе, взяв хрупкое лицо той в ладони. — Я люблю тебя. — Не утруждай себя, — вновь рассмеялась весенняя, ласково касаясь губами его ладони, слегка повернув голову. — Твой вариант с "украду тебя" нравится мне больше, мой владыка. Гадес вновь стирает её слёзы и впервые целует её за этот долгий день. Прижимает свою богиню к себе, мысленно ненавидя весь мир за то, что им всё равно придётся расстаться. Целые полгода без неё, без Персефоны — они и ранее были невыносимы, что же будет теперь? Юная богиня льнула к своему супругу, обхватывая руками его шею и вставая на цыпочки, не желая разрывать этот поцелуй, столь желанный, столь непознанный. Поцелуй приправленный любовью и слезами счастья. Мужчина подхватывает супругу на руки, испытывая незнанное ранее счастье — пожалуй, именно эту ночь можно назвать по праву их первой брачной, предыдущие не могут считаться таковыми, наполненные лишь животной страстью, а порой даже какой-то дружеской нежностью. Или, даже, вызванные всего лишь долгом. Сейчас они словно впервые наслаждались друг другом — впервые открыли гложущие их чувства и отдались именно им, ничего не скрывая, ни о чём не умалчивая. Их счастье было омрачено лишь скорой разлукой (впрочем, смогут ли они разлучиться вновь в самом деле?), но сейчас, под этой луной и под этими особенно яркими звёздами были лишь они, их любовь и их счастье. Как им казалось. Влюблённые так и не заметили изначально наблюдающую за ними Деметру, отправившуюся на поиски дочери, которая не вернулась после заката. Замля-мать, что не свойственно ей, сохраняла тишину во время всей этой сцены и удалилась, лишь супруги воссоединились, смахивая слёзы с ресниц. Впервые богиня плодородия сумела скрыть свой эгоизм и осознать, принять то, что они действительно любят друг друга. Как бы ужасно это не звучало для неё, матери своего чада, своего юного едва распустившегося цветка, Кора... Персефона была создана для Аида. А Аид создан для Персефоны. И лишь владыка царства мёртвых сумеет спасти это хрупкое весеннее существо от её болезни, развеять её грусть и понять. Ненависть к Гадесу неожиданно сменилась благодарностью в материнском сердце, и она решила не мешать возлюбленным. Да и разве им помешаешь? *Лептинида - одно из имён Коры.