Часть 1
6 сентября 2015 г., 21:08
Небо клонится к закату, и, кажется, накрапывает дождь, но он продолжает упорно работать в своём палисаднике. Изо дня в день, с утра и до самого вечера. Он буквально живёт в этом палисаднике с момента приезда, иногда посещая и мой. Даже пасмурная погода порой не могла остановить его, но в такие дни это делал Хеймитч.
Тяжело было наблюдать за тем, как Пит, казалось бы, без устали трудится, периодически останавливаясь: в такие моменты у меня замирало сердце, и я была готова ринуться вниз, но этого никогда не случалось. Он научился справляться с приступами сам или просто создавал такую видимость. Однако я всё так же оставалась на своём привычном месте — на подоконнике, тайком продолжая наблюдать за ним.
Светлые пряди волос уже опустились на его лоб, покрывшийся испариной, как и всё тело: майка, так некстати облепившая его, обрисовала все контуры напряжённых мускул, а широкие ладони, обхватившие рукоять граблей, чуть скользили по её поверхности и оставляли влажные следы. Его движения такие отточенные и правильные, будто он только и делал всю свою жизнь, что работал в садах. Через какое-то время он оголяет верхнюю часть тела, стирая взмокшей футболкой влагу со своей груди, и продолжает работу, перекинув ту самую футболку через плечо.
Внутри меня всё в миг начало трепетать. Я так часто видела его без одежды, что уже должна была привыкнуть и относиться к этому спокойно. Но я не могу. Он будоражит кровь в жилах, когда переодевается ко сну в своей спальне, не замечая меня, притаившуюся за неплотными занавесками в собственной комнате; или когда вот так снимает свою майку, перетрудившись в саду, или же просто в жаркую погоду. И даже шрамы, которые протянулись по правой стороне, задев шею и правую руку, не могут испортить его тело. Всякий раз, когда он это делает, мою душу топит щемящее томление, а кожа становится то горячей, будто лихорадка одолевает меня, то смертельно холодной. К щекам же приливает кровь, делая меня смущённой девчонкой, случайно увидевшей понравившегося ей мальчика без майки. И ведь такое происходит каждый день, точнее, каждую ночь.
Нам удалось хоть как-то облегчить наши ночи путём преодоления кошмаров вместе. Я сама прокрадываюсь к нему, когда время уходит за полночь, боясь попасться, словно воришка. Он не ждёт меня, может сам прийти в мой дом и улечься рядом со мной, прижавшись всем телом. Это стало привычным и до боли естественным. Но без дрожи в коленях я не могу смотреть на Пита, когда его оголённая грудь тяжело вздымается, а сильные руки удерживают меня в своих объятиях.
И сейчас он снова заставляет меня краснеть, продолжая работать в саду. Но через некоторое время всё заканчивается: он уходит в дом, сразу поднимаясь в спальню, где и включает свет.
Я знаю, скоро он придёт ко мне, ведь сегодня я не решусь прийти к нему сама. Внутри всё ещё теплится чувство жажды и ожидания; наверное, пришло то самое время — сегодня эти чувства остры, как никогда раньше. Но это вводит меня в ещё больший ступор.
Входная дверь открывается, впуская внутрь шелестящий ветер и звук начавшегося дождя, а я прячусь в ванной, когда слышу своё имя из его уст. Это выглядит странно, но я не могу ничего с собой поделать. И я снова слышу собственное имя, но уже совсем близко, слишком громко для повисшей тишины.
— Я здесь, — едва ли не шепотом говорю я и сразу включаю воду, чтобы заглушить свой растерянный вздох.
Душ встречает меня прохладной водой и лесным запахом очередного геля. С дрожью в руках я тру кожу до покраснения, особенно те места, где меня исполосовали шрамы, тщетно пытаясь избавиться от них снова и снова. Это кажется настолько уродливым и безысходным, что глаза начинает щипать от непрошеных слёз. Вода смывает образовавшуюся пену с моего тела, и я выключаю её, стыдливо оборачиваясь в полотенце. Стараясь не заглядывать в зеркало, я снимаю резинку, распускаю косу и несколько раз провожу расческой по вьющимся волосам.
Когда я отворяю дверь ванной, то замечаю, что дверь в мою спальню открыта. Пита я вижу лишь тогда, когда захожу внутрь. Он стоит у окна, открыв его нараспашку, от чего я начинаю дрожать сильнее и сдвинуться с места уже не могу, замерев у кровати. Про себя подмечаю, что он даже не услышал, как я вошла, ведь я хожу совсем беззвучно, в отличие от него самого. Мне становится дурно от того, что я так себя веду: то слежу за ним из окна, то прячусь в ванной сразу же по его приходу. Полотенце так и норовит сползти с меня, но я сжимаю его пальцами, и костяшки становятся белыми, будто безжизненными.
Я крадучись подхожу к Питу и оказываюсь рядом с ним, аккуратно кладу свою руку на его плечо. Кожа у него очень горячая, мои же пальцы холодны, и он слегка вздрагивает, когда я провожу рукой по его шее и плечу, но продолжает разглядывать тучное небо через открытое окно.
— Сегодня особенная ночь, — мои губы шелестят под порывы ветра, а рука, сжимающая край полотенца, чуть подрагивает, как и та, что лежит на плече Пита.
— Я тоже чувствую это, — сердце пропускает несколько ударов, когда я слышу его голос через несколько долгих минут.
От уличной прохлады я жмусь к Питу, пытаясь согреться, и он, почувствовав мою дрожь, чуть прикрывает окно, обнимая меня за талию. Моё тело дрожит, словно лист на ветру, кажется, больше от страха, чем от холода, и от Пита этого не скрыть. Он всё понимает, даже, наверное, знает, что может произойти, точнее произойдет, этой ночью. Его тёплые руки прижимают меня к себе, поглаживая спину через махровое полотенце.
— Ты хочешь одеться? — ему так же неловко, как и мне, и только через несколько мгновений я понимаю, что он сказал.
Я замираю, обдумывая его слова. А хочу ли я это сделать? Мне неловко и стыдно стоять перед ним в таком виде и даже просто быть в комнате, но я не чувствую надобности одеться. Нет, я не хочу. И когда я уже решила, что отвечу, он снова начинает говорить, не давая мне даже набрать воздуха в лёгкие.
— Если ты снова пытаешься пожалеть меня, то не стоит. Оно того не стоит, Китнисс. За нами некому следить, здесь нет камер, — я смотрю на него распахнутыми глазами, не зная, что теперь сказать.
Я была не готова к такому. Мне становится до жути обидно и ещё более стыдно. Я вышла к нему почти обнажённая, чего не сделала бы никогда, если бы в моей комнате сейчас был кто-то иной.
— Почему ты всегда так думаешь обо мне? Я делаю это только потому, что я хочу этого! — мой голос немного дрожит, когда мои пальцы вновь и вновь соприкасаются с его кожей, и в этот самый момент его губы накрывают мои, а руки поднимаются по моей спине и зарываются в волосах.
Теперь он так близко ко мне, во все смыслах близко, и я наконец понимаю, насколько мне это было нужно, насколько мне этого не хватало. Кожу покалывает от его прикосновений, но это только обостряет то чувство, что сковало моё тело, а дыхание, которое опаляет мои губы и соединяется с ними, заставляет сердце биться намного чаще.
— Ты вся дрожишь, — наверное, он и сам волнуется, и я начинаю чувствовать это, когда он стискивает меня в объятиях, прикрыв глаза.
Моё полотенце бесшумно опускается к нашим ногам, обнажая меня перед Питом, который чуть двинулся в сторону кровати, подталкивая и меня. Пол поскрипывает от наших тихих шагов, но мы продолжаем своё движение; в конце пути Пит подхватывает меня на руки и аккуратно укладывает на кровать, не прекращая наш поцелуй. Я пытаюсь прижаться к нему, чтобы скрыть свою наготу, и краснею ещё больше, когда моя грудь упирается в его.
Мягкими поцелуями он покрывает всё моё лицо, спускаясь по скулам к шее. Он легонько покусывает её, позже проводя языком по этим местам. А потом снова припадает к моим губам, когда чувствует, как я подтягиваю его голову вверх, ближе к лицу. Пит мягко проталкивает свой язык мне в рот, обводя им зубы и касаясь нёба. Он приятно посасывает мою нижнюю губу, а затем и верхнюю, что приводит меня в некоторое замешательство. И он снова и снова целует, не останавливаясь ни на миг, а руками гладит мою спину, касаясь талии и проводя пальцами по моим шрамам. Это останавливает меня, и я отталкиваю ладонями Пита от себя, разрывая наш поцелуй.
Сейчас мои мысли заняло то, что я не могу быть привлекательной с этим уродством, отчего мне становится стыдно. Я сама затеяла эту игру и теперь пытаюсь всё прекратить. Слёзы готовы выступить на моих глазах, и я крепко зажмуриваюсь, пытаясь отогнать от себя все мысли.
— Как же я была неправа, Пит. Я не должна была… Боже, Пит, — он обнимает меня, целуя мои плечи, будто боясь отпустить, — ты заслуживаешь большего, понимаешь?
— Посмотри в мои глаза, Китнисс, посмотри и не отводи взгляда, — я внимательно смотрю, как он того и хотел, ожидая дальнейших действий, — почувствуй это, — он берёт мою ладонь и прикладывает к своей коже, начиная обводить каждый свой шрам. — Никто не идеален, Китнисс, в этом и есть смысл. Мы обычные люди, — его шёпот разносится уже возле моего уха, когда наш зрительный контакт обрывается, а тактильный — нет.
— Я никогда не говорила этого, Пит, и мне так тяжело, — мои пальцы подрагивают, когда я провожу ими по его напряжённым рукам и плечам, переходя на шею и поглаживая нежную кожу за ухом, — но я должна это сказать, иначе это всё не имеет смысла, — мой голос слегка хриплый, от этого момент становится более интимным. — Я люблю тебя, Пит Мелларк, — уверенность приходит ко мне не сразу, но как только Пит касается моих губ своими, всё становится иначе.
— Я люблю тебя, Китнисс, люблю, — в перерывах между прерывистыми поцелуями шепчет он, поглаживая мою кожу своими ладонями.
Одеяло подо мной сбивается в один большой ком, когда мы ненароком сдвигаем его ногами и руками. Светлые портьеры взлетают от дуновения ветра, накрывая нас своей тенью, а по коже проходит лёгкий холодок, обнимая мои ступни. Светлые пряди переливаются под тусклым светом ночника, который кажется лишним в такой важный момент, и моя рука тянется, чтобы выключить его, но Пит перехватывает мою ладонь, поднося к своим губам, и сам обесточивает его.
Когда Пит возвращает свой взгляд на меня, он бесстыдно рассматривает мои грудь и живот, не решаясь дотронуться. Потом заглядывает в глаза, страх в которых отражается в его собственных, обдавая меня холодом.
— Я могу… прикоснуться? — щёки моментально краснеют, когда я киваю, а Пит нерешительно притрагивается к моей вздымающейся груди.
С моих губ слетает неожиданный для меня самой стон, когда он касается своими чуть шершавыми пальцами моих грудей, проводя по их возвышенностям. Он посасывает кожу, приятно лаская её языком и губами, так хорошо, что может показаться, будто он делал это уже не раз. Ревность одолевает мой разум, но я быстро прихожу в себя, отгоняя лишние чувства и принимая ласки Пита с новой энергией. Тело покрывается мурашками, когда он снова и снова покусывает и виновато облизывает один из моих сосков, в то время как другой потирает своим большим пальцем.
Он управляется со мной своими сильными ладонями, как с тестом в пекарне, и мне это нравится. Я вся дрожу и извиваюсь под его натруженными руками, когда он проводит ими по моим бокам, спускаясь к бёдрам, а потом вверх, чуть сдавливая рёбра. Пит подтягивается к моему лицу и целует, вкладывая в этот поцелуй всю свою тревогу и бесконечную любовь.
Мои руки исследуют напряжённую спину Пита поглаживающими движениями, постепенно опускаясь ниже. Когда ладони достигают резинки приспущенных штанов, я вздрагиваю и немедленно поднимаю их выше, к плечам. Пит же без стеснения ладонью гладит мою поясницу, смакуя каждый миг нашего единения. Низ живота приятно покалывает, когда я чувствую этим местом что-то твёрдое, знакомое и неизвестное одновременно.
Мне было неловко в такие моменты раньше, ведь с нами всё время происходило что-то ужасное, то, что преследовало нас постоянно, а его тело так реагировало на девушек. «На тебя», — шептало подсознание, вводя меня в безумную агонию. Но я не акцентировала внимание на этом, тогда это не было важно, но всё-таки смущало меня, ужасно смущало. Он так сладко спал, наверное, и не подозревая, что я чувствовала это: тогда, в пещере, в поезде и даже после революции, здесь, в Двенадцатом. Он так сильно прижимал меня к себе, что не почувствовать его явного возбуждения было невозможно. Каждому дню предшествовали множества событий, и думать о такой мелочи не было смысла, но внутри всё горело от одного лишь воспоминания. Пит же вёл себя обычно, да ведь и что произошло? Это действительно было той обыденностью. «Он так молод, полон сил и энергии, для него это вполне нормально», — всякий раз подмечала я про себя, стараясь чуть отпрянуть от него, чему мешали его крепкие руки.
Я смелею, решаясь раздеть Пита догола, в чём он мне помогает, больше не заглядывая в глаза. Тяжесть внизу живота наливается ещё больше, когда я чувствую его прикосновение.
— Всё хорошо? — заметив, как на моём лице сменяются эмоции, спросил Пит.
— Я хочу тебя, — моё робкое признание вскружило мне голову.
Неожиданное касание его горячих пальцев у меня между ног сбивает с толку, а поцелуи только подливают масло в огонь. Сейчас мысли о том, что не стоило затевать этого, пропадают, как и все остальные: я не могу думать ни о чём, кроме мягких поглаживаний, трения наших тел и его горячих губ на моей шее. Задыхаясь от наплыва чувств, я шепчу его имя, сильнее цепляясь за плечи, когда ощущаю наибольшее удовольствие.
— Китнисс, — он привлекает к себе внимание, заставляя посмотреть на него, — я слышал, что может быть больно. Ты ведь… Ты… — его горячее дыхание обдает мои губы, пока он пытается закончить говорить, но я прерываю его, стыдясь своего неуверенного голоса.
— Да, — тихо шепчу я, но этого достаточно, чтобы он всё понял.
И он снова целует меня, позволяя не сразу почувствовать боль, пронзившую низ живота. Я случайно прикусываю губу Пита, но примирительно целую его, пытаясь уследить за скапливающимися слезинками в уголках глаз.
— Прости, — шепчет он, заметив моё исказившееся в гримасе боли лицо.
— Продолжай, пожалуйста, — прошу я, морщась сильнее, когда он делает повторное движение, входя в меня глубже.
Я чуть дрожу то ли от эйфории, внезапно накрывшей моё тело, то ли от того, что могу сделать что-то не так, неправильно. Пит шумно дышит, и с его губ срываются стоны, непонятные поначалу, но потом я распознаю в них своё искажённое имя. Сама не замечаю, как начинаю покачивать бёдрами вперед-назад, в такт движениям Пита, а он сильнее стискивает меня в объятьях. Низ живота чуть покалывает от непривычных манипуляций, но это затмевается тем приятным чувством, которое полыхает в моей груди. Наши стоны смешиваются в единую мелодию, отдающую в самое сердце. На мгновение мне кажется, что я схожу с ума, и это всё выдумано мной самой. Но нет. Он рядом, я чувствую его горячее дыхание на своей шее, а его сильные руки обнимают меня, и я расслабляюсь.
Мои ноги скрестились за спиной Пита, позволяя ему войти в меня ещё глубже, что определенно ему нравится. Его губы остановились на моей шее, чуть покусывая кожу. Мои руки нашли убежище в его волосах: светлые пряди скользят сквозь пальцы, которыми я несильно тяну их, произнося имя Пита громче.
— Ох, Пит, — я уже не слышу собственный голос, а лишь звон в ушах и звук, похожий на рык, который издаёт Пит, когда изливается мне на живот.
Моё тело будто бьется в конвульсиях, пытаясь успокоить в объятьях Пита, но позже все приходит в норму, и он торопливо стирает жемчужную лужицу с моего живота своим бельём. Я заставляю его снова обнять меня, приникнув к нему всем телом и не переставая дрожать. Замечаю, что его тело расслабленно и тоже слегка подрагивает, а я даже не знаю, хорошо ли ему было, уверена лишь в том, что мне с ним было прекрасно.
— Любимая, — шепчет он мне на ухо, укрывая нас одеялом. — Китнисс, — он так сладко протягивает мое имя, что я не сдерживаю улыбки. — Моя Китнисс, — он льнет ко мне, словно котёнок, и утыкается своим носом в мою шею, поглаживая ладонями спину.
