яд

***       Итэр знает — у Сяо нет будущего, но отрицает это и не хочет принимать.       Он его видит, когда небо заходится кровавым дождем — может, даже плачет, и он думает, было бы неплохо, если бы так. Так — это если бы все вокруг понимали происходящее: что, например, завтра может уже не быть, а во-вторых, что сегодня — в принципе тоже; что это — череда случайностей, что они до сих пор дышат. Что легкие все еще вбирают в себя воздух, фильтр — собственная плоть, ее сложный механизм, — что ее равномерное поднятие и опускание не застывает трупным окоченением. Что тепло солнечных лучей, скользящих по коже — иллюзия, могло бы быть ей, если бы они все таки погибли: предсмертное желание, картинка перед глазами, воображаемая сознанием, чтобы не было так тоскливо умирать.       Но они не умирают, и никакого кровавого дождя нет — только привычное для Ли Юэ закатное небо цвета пожара, будто на линии горизонта поджигают сухой лес, и оно вспыхивает пламенем, тянущимся до высоты прибрежных скал. Их остроконечные пики, возможно, могли бы его проткнуть, если бы были на самом деле острыми — на самом деле, а не иллюзией красоты пейзажа.       Сделать вдох — впустить в себя пыльный воздух шахт и старого угля, сделать вдох — признать, что то, что осталось позади, все-таки не ждет их впереди. Впереди — силуэты чужих спин, отряхивающихся от пыли, летний зной, зеленой краски ровный рисунок на руке, испещренной ссадинами и порезами.       Сяо стоит чуть поодаль — отблески серости скал рисуют его болезненному виду еще более нездоровый оттенок, — кривит спину, опустившись наземь. Делает вид, что все в порядке, но кровоточащее предплечье и дрожащая рука выдают его состояние. Он всегда так делает — отрицает реальность, не признает слабости, говорит «все хорошо, я в порядке», а затем плюется кровью и надеется, что три сломанных ребра заживут сами. Заживут сами — пока он ползет до гостиницы без чьей-либо помощи, попросить ее — возвести себя на голгофу. Подводить свою шею под лезвие секиры и делать вид, что так и задумано — это как первая буква в его имени, Сяо, Алатус или кем бы он ни был, кем он не является; Итэр временами цепляет взглядом линию его кадыка, и на ней будто всегда краснеет несуществующей след от отсеченной головы, с розоватыми вздувшимися краями неровного среза, обнажающими кости и поперечный срез позвонка, сейчас — бледная кожа, завтра — кто знает.       Когда с чужих пальцев скатывается кровь, три ее капли, тут же утертые о грубоватую ткань штанов — слабостей не существует, «я привык», — Итэр ловит себя на мысли, что Сяо, вероятно, расчерчивает границы Ли Юэ самим собой и своими внутренностями, учитывая, сколько раз он напарывается на чужие топоры, их зубами его кожа разгрызается, как ветер сталью. Сквозное, ножевое, рваное — это не имеет значения. То, что имеет, он не может сказать вслух.       Вслух хочется многое. Вслух хочется: — Я вижу, тебе нужна помощь, — и позволить ветру унести это в покой среди камней.       Но вместо этого с губ срывается только: — Ты в порядке?       Привычное: — Мне не привыкать, — доносится в ответ. ***       Итэр хочет сказать простое, но этим оглушающее не ври; к боли нельзя привыкнуть, она — постоянный спутник непостоянности; ее нельзя предугадать, с ней нельзя подружиться. Она ждет потери бдительности, чтобы укусить иначе, неожиданно и больнее, и когда Сяо морщится, опускаясь на террасу гостиницы Ваншу, он давит в горле желание это озвучить.       Звучное здесь только чужие хрипы и боль, не существуя, заполняющая пространство, и мир вокруг будто из неё и строится. Воздвигает стены, эти стены — дерево вроде песчанки или сосны и постоянные ночные кошмары, её пол — три тысячи лет войны, оборачивающиеся на коже шрамами и периодическим взглядом в пустоту перед собой; руки давно мертвецов, они следами ладоней на шее, и не важно чьими именно. Это как если бы он стоит посреди пепелища после битвы и думает — кому принадлежит этот кусок руки, левому или правому, безногому или безголовому — важно лишь то, что у кого-то больше нет плеча, и тело без него — Сяо по ночам, смотрящий куда-то вдаль, где нет ничего, кроме темноты ночи и ветра, что несет ему мнимые воспоминания о тех, кого уже рядом нет. Это как будто он застревает среди этих рук-ног-плеч, о них спотыкается и падает лицом в кровавую кашу чужих конечностей, где чужие конечности — это он сам и те части, что он выдирает из себя вместе с мясом, кусок за куском; сухожилия рвутся с треском и упругим шлепком, шлепок — падение его коленей о трещащие доски отеля.       Итэр говорит ему: — Ты в порядке?       Сяо кивает. Больше сам себе, чем ему, больше врет, чем говорит правду, сам себе и не ему. Его кивок — это прямо перпендикулярно тому кивку, который должен быть; из стороны в сторону, а не вверх и вниз. Вверх и вниз — дорога в никуда; вверх — небеса, что их не любят и не ждут, вниз — земля, ее чернота и глубина в шесть футов. Он выглядит так, будто только этого и ждет.       Будто ничего кроме этого не существует. С его рта, губы которого трескаются от жажды, слетает: — Я в порядке.       И Итэр хочет спросить — в порядке чего? В порядке, который день траура или день памяти, или в порядке, который его вертикальное отражение; потому что порядок — это не то, когда сердце заходится на пороге двести ударов, где каждый удар — треск нижнего ребра, острым отколовшимся краем врезающегося в мягкую плоть легкого. Легкое — то, что тяжелое, потому что ничего легкого не подходит Сяо априори; у него на плечах — вес каменных гор, помноженный на выдуманные им же реалии жизни, где сама жизнь для него — ее жалкие отголоски. Голоса, обретающие физические формы и тянущие назад, монотонные крики по утрам и вызывающие мигрени возгласы по ночам.       Он встает, и болотистый зеленый его штанов оказывается багряно-черным, пытается сделать вид, что ему плевать — пропускает волосы через пальцы, но вляпывается в разбитый в мясо затылок. Хлюпами отзывается отдернутая ладонь, и они оба как-то все одновременно понимают, только Сяо не признает. ***       Сяо многое не признает. Человеческие ценности, потребность в еде и собственное достоинство, но о последнем они не говорят — не потому, что это не этично или не положено, а потому что это — истина, заведомо проигранный спор и один шаг вперед при трех шагах назад. Сяо в целом нельзя что-либо доказывать — он уже это знает, понимает, но не признает; в этом была и есть какая-то его ужасная черта, что не дает Итэру покоя. Как среди леса бамбука, их окружающего, с гнилью кармы сочащейся из открытых ран и бегающим от боли взглядом, Сяо вдруг, обернувшись, говорит: — Ты в порядке? — задушенным полухрипом-полустоном, когда удушье — крепкая хватка подступающего посмертия на его плечах, видимо для них, но не существуя для других, сгорая обжигающими следами на бледной коже.       В его случае — добродетель от слова зло, поджидающая за углом очередным ударом судьбы и горсткой земли на крышку гроба; Сяо же делает вид, что этого не понимает, и это раздражает до чесотки и желания схватить его за плечи и потрясти. Чтобы он перестал принимать на себя все беды человечества, чтобы больше не выбирал во всех вариантах развилок путей тот путь, где поворот направо — смертельное ножевое, а налево — утопление, черная проклятая слизь в гортани, заполняющая ядом желудок.       Из его носа быстрой струей стекает кровь, очерчивая острые линия подбородка и капая на светлые одежды, марая землю под собой — на ней еще теперь ничего не будет расти, — и он весь сейчас будто только из боли и состоящий, на ее растерзание отданный, скверна вывернутых сухожилий и чернеющей гематомами кожи, сорванное дыхание и очередное ”ты в порядке?”, от которого внутри что-то гореть начинает, и Итэр не знает, что чувствовать. Чувствовать — говорить «позаботься о себе», думая, что это поможет, что Сяо послушает.       Но он только кивает и снова бросается вперед, через ножи-огни, сквозь смерти и зло, цветущее в самых темных углах мира, будто не дорожит собой — и они оба знают: без будто. ***       Через пару дней — или месяц — или год — время для них мало имеет смысла, они стоят на балконе гостиницы Ваншу, наступившая ночь проглатывает последний дневной свет и его остатки, Сяо подпирает перила, когда Итэр спрашивает: — Твои глаза. Это все-таки янтарь или кор ляпис?       Они светятся немного в темноте, как будто хранят в себе тепло солнца, как Сяо это не пытается скрыть; они блестят так, как сверкает пламенный закат в отражении моря, когда нос корабля устремляется в сплошное никуда в погоне за чем-то призрачным, уже несуществующим, и, возможно, их это и объединяет; не море, не корабли, а бесконечные гонки за чем-то, что мертво и для них, и для мира вокруг. — Не знаю, я не интересуюсь человеческой нуждой в сравнениях. — Ну все равно. Янтарь или кор ляпис?       Сяо дарит ему непонятный взгляд. Непонятный в том, что он сам не знает, что им выражает, и, возможно, в выражении чего-то и нет никакого смысла. Итэр отчасти это понимает — иногда в жизни просто нет смысла, в некоторых вещах нет смысла, они есть в этом мире по той причине, что они есть и этого достаточно; как у них есть этот вечер, как над головой мягкой поступью на небо восходит луна, и её холодные касания целуют множественные шрамы на чужой коже, под её сиянием золото глаз напротив начинает мерцать — это ничего не выражает, но имеет значение.       Значение — то, что Итэр чувствует и ощущает; то, что растекается чем-то липким и болезненным внутри, то, как скользят в голове мысли; он думает — Сяо не идет война, Сяо не идут эти порезы и рваные в крови штаны. Ему идет мягкий свет фонарей и ветер, что не царапает кожу, а её лижет. Когда Итэр думает об этом, на пару минут становится приятно — будто создавать эти мысли, себя вокруг них водить значит избавляться от всего остального, что кошмарами и ужасами; как будто это все, что существует — вечер, балкон и хорошая погода, — а не небольшая остановка на бесконечном пути из темноты и отчаяния.       Неважно — он говорит себе это, повторяет, потому что сейчас — правда в том, что это действительно не несет сути: то, что будет завтра, после него или через него. Важно то, что не нужно об этом думать, и когда Итэр снова обводит взглядом силуэт чужих усталых плеч, становится легче. Он не думает о ранах, не вспоминает, что когда горизонт загорится огнями рассвета, это все уйдет — как наваждение и приятный ночной сон. Иногда это нужно — он говорит себе, — игнорировать завтрашний день, чтобы ощутить этот, перестать бежать и стремиться туда, где овраг за оврагом на дороге в бездны и дны.       Бездны и дны — вечера их противоположностей, лунный свет, пронизывающий воздух вокруг, пятнами-бликами на коже, и такое едва ощутимое, щекочущее тепло: есть что-то в том, чтобы быть здесь и сейчас, просто наслаждаться тем, как кислород горячит гортань, по ней скатываясь, и тем, что Сяо — перед ним, пока целый и воедино собранный, а не разобранный по частям где-то в другой части Ли Юэ; хотя бы этот вечер и ночь дарят покой и спокойствие. ***       Итэр как-то видит его недалеко от разлома; среди высокой травы, сидящим на камнях и смотрящим куда-то вдаль — туда, где земля никогда не касается неба, но застревает в бесконечных попытках и вечном “почти”. Почти — иногда достаточно для того, чтобы успокоиться, чтобы оправдать результат, который не такой, какой должен был быть, когда у ног — возможности и шансы, которыми не воспользовались, а в руках — трупы неспасенных. Возможно, этого достаточно для земли, чтобы себя не ненавидеть — думает Итэр, но это снова неважно. Надуманные мысли и сравнения, что парят между скал, подхваченные ветром, и, может, Сяо прав: — Смысла в этом нет, — говорит как-то, сплевывая черную кровь, она ошметками слизи между его зубов, застревая и горча на вкус. — Он в другом, — остается несказанным, и, возможно, он его не говорит, потому что это очевидно. Или потому что все еще не признает. ***       Он всегда был, есть и будет в другом. В том, что Сяо живет в мире побед и поражений, где корона победителя — постепенно стягивающийся терновый венок, а эшафот — мир, что зацветет без него; или в том, что он так думает и принимает за должное; как будто так и задумано, как будто ему не больно и его это никак не задевает. Сяо строит из себя то, чем не является, и все, что хочется Итэру — сказать перестань.       Притворяться, лгать и врать. Хотя бы самому себе, смотря в свое отражение. В нем — темные волосы, разбитый затылок, кровь, капающая из носа через равные промежутки времени. Перчатки, вымазанные в грязи чужих внутренностей — его карма, он думает, кармические узы — такие же, как кровные, а потому болезненные, и этой болью вечные, но не сами по себе; достаточно сказать: “я так больше не могу”, но не от слабости и отчаяния, а потому что это — бесповоротная тропа в никуда, мать-голгофа, и её руки-секиры на шее; потому что все то, что тяжестью на плечах, кажущейся нужной, на самом деле камень, что тащит только вниз, и все, что хочется Итэру — сорвать эту петлю с чужого горла.       Но он не может, и это причина, по которой он вынужден смотреть, как Сяо захлебывается без воды; как тонет. — Просто признайся, что тебе плохо, — словами, что только в голове, — ты не должен нести это бремя в одиночку, — набатом в голове, как единственно-цельное, — боль — не константа твоей жизни.       Но вместо этого он молчит, и тишина сомкнутых губ говорит больше, чем он смог бы. ***       Итэр смотрит на него, заляпанного в чужой крови и собственной безумии, и думает — каждый день для него будто последний. Как будто чем больше крови он из себя выльет — тем меньше будет виновен, но проблема в том, что все его аксиомы разбиваются о реальную жизнь; например, о небо, в которое смотрит с надеждой, будто чего-то от него ожидая, или о комнату гостиницы, в которую возвращается не смотря ни на что. «Смысл жизни адепта — пожертвовать собой в нужный момент» его верой, а потом он размазывает свои внутренности по каменной кладке в попытках обрести цельность. Итэр не верит словам Сяо о высших жертвах, благих целях и нелюбви к людскому, ни одному из них, как бы сверкающие звезды чужих взглядов не были убедительны, потому что знает — в них распускается надежда, ее самые скрытые пробуждения, отражающиеся сотнями небесных фонарей на янтаре глаз, что устремляются в небо; его губы тогда трогает едва заметная улыбка, но почему-то она сразу западает в память. Больше, чем все его речи или попытки скрыть то, что лежит на поверхности. ***       На поверхности стола — затупившийся меч, обрезки бинтов и пыль, на кровати — остатки прошлой жизни и невозможности реализации шансов на новую; где-то под простыней стынет труп уходящего лета, его последние слова — зной, что каплями пота по застарелым шрамам и новым срезам: тем, что по коже, и тем, что по тому, что чуть глубже чем ребра, и больнее, чем ножевое в диафрагму.       Тем, что белесой полосой по чужой ладони, края, стягивающиеся в уродливо-некрасивом узоре, им же пересекается тонкая, едва заметная складка кожи на сгибе — Итэр аккуратно касается её пальцем, точки небытия, где сто лет назад ржавый меч съедает половину от линии судьбы на руке Сяо, и не знает, что чувствует.       Не потому, что волнуется, не потому, что боится, а потому что это как-то серо, но не безболезненно, смотреть, как в глазах напротив не горит свет уже с десятилетия сотен лет. Обидно скорее — не остро, а так, едва-едва, но не слишком мало; больше в шаге к, чем в двух от. Два шага от этого мертво-живого взгляда, в нем парадоксы убеждений, которые для Сяо кровью по договору — он верит: в этом мире ему не было места, и эта вера отражается во всех его начинаниях и взглядах. Все кончено до того, как начинается; они вдвоем — будто две линии, что пересекаются, и в их точках соприкосновения они встречаются, но у которых никогда не выйдет слиться в одну; стать единой. — Так тебе это нравится?       Сяо молчит, застывая на месте, будто его здесь и нет, и это все — создание иллюзий, порождение скверны, что не существуют перед ним ни закатные пейзажи, ни касания чужих теплых рук, которые чужие ровно настолько, насколько, их ощущая, становится сложнее дышать, — меж его бровей пролегает складка. Итэр понимает: он бы тоже не верил себе, если бы каждый день начинался с боли и ею же заканчивался, от чужих разваливающихся тел до собственного, но хочется встряхнуть его за плечи, скажи, что не так, потому что тишина и молчания — камень поперек груди, что ко дну тянет, гниение крови, от которой вены вскипают. — Что? — Причинять себе боль.       В глазах Сяо — падения нескольких десятков империй, крики нерожденных детей и распятые тела навечно проклятых, что его отравляют. Этим ядом сочится он весь и полностью, из нее состоит, будто если ткнуть пальцем куда-нибудь в кожу, она слезет, как сползает с трупа, три дня ему и больше, и тело обернется скелетом, завернутым в полотно из полного отсутствия себя, как себя, а не того, кем проживает год за годом. Год за годом — ближе к грани, но какой именно они оба не знают; не знают, но как-то понимают, вдвоем и одновременно — за ней ничего больше нет.       Итэр на это смотрит и давит в себе желание оттягивать людей от пропасти; потому что это все еще “мне не нужна помощь” и у него нет на это права, но каждый раз, когда зеленый в волосах Сяо перестает быть знаком цветения и становится цветом гниения — определенный болотистый, которым раскрашиваются утопленники, всплывающие по весне, — он ловит себя на мысли, что хочет его спасти-помочь-встряхнуть за плечи и показать небо-звезды-мир, что все не так, как это кажется; что здесь еще есть то, ради чего стоит стараться и не подводить себя под режуще-колющие, как будто это может решить проблему, как будто проблема — то, что грудь все еще поднимается вверх-вниз, а сердце пытается поддерживать жизнь в разбитом теле. Люмин в его голове воображаемым голосом говорит: “Синдром спасателя никого не спасал”, — Итэр игнорирует его и расстояния-пропасти.       Пропасти — неважные сотни метров оборачиваются сантиметрами; то, что кажется неприступной весной в вечно замерзшей стране — свежие цветы, пробивающиеся из-под, и может, ради них и следует бороться.       У Сяо холодные пальцы. Он ничего не делает, когда между ними из препятствий только только воздух, нагретый дыханием обоих, и его рука, оборачиваемая в в марлю рукой Итэра, кожа к коже, холод к теплу, но он делает вид, будто смотрит куда-то сквозь; у него есть привычка отводить взгляд, чтобы не видеть, и сбегать — чаще от самого себя, чем от людей.       Между ними застревает что-то, что не хочется озвучивать вслух, о чем хочется молчать, позволяя тишине разговаривать за них, потому что слова — не то, что они чувствуют; обернуть в буквы и звуки нечитаемое и неозвучиваемое — пустота и трата сил, когда все, что должно быть понятым, осознается и без этого. Без этого — ощущаемым горячим дыханием и током по коже. Некоторое время они смотрят на друг друга, время — абстракция и проекция, потому что оно перестает существовать и замирает; мира снаружи не существует, все, что есть — это то, что есть у них.       То, что есть у них — ничего, на двоих разделенное; темнота и отчаяние — то, чем были выстилаются пути, которыми они идут. Безвозвратно. Отсюда нет спасения, как и нет пути обратно, и, возможно, это их и объединяет. То, что они умножают на двоих, и поэтому молчать легче, чем пытаться что-либо сказать.       Вместо слов — попытки, им предпринимаемые, чтобы стать ближе; это не так, как должно быть, не так, как они оба ожидают, но в какой-то момент это кажется правильным и они больше об этом не думают и не спрашивают.       Он его касается, и касания эти — огнем по коже и морозцем одновременно; как будто войти в ледяную реку после того, как искупаться в аду — и это не то, чтобы что-то малознакомое, но в глазах Сяо кажется тем, чем он занимается день изо дня. Неловко и слишком аккуратно, нежно: Итэр знает, что кожа эта — не хрусталь, она не разобьется, если нажать чуть посильнее, почувствовать биение крови под ней, но почему-то не хочется; не хочется причинять боль или приносить неприятные ощущения, которые уже вросли так глубоко, что не выдрать. Только с корнями, вместе с сердцем, едва бьющимся, или его остатками.       Он боится одним движением спалить то, что строится. Его ладони, влажные и горячие, против сухих и холодных; то, как они сцепляются — по началу хочется свою руку из чужой хватки вырвать, потому что неправильным кажется, но казаться — свойство иллюзий, иллюзии — игры страха и боли; контраст и противопоставление — остаться или исчезнуть, как они оба привыкли; но это не то, что легко — Итэр повторяет у себя в голове. Не те выборы и не те пути, которыми стоит идти, и не то, чтобы они всегда выбирали правильно. Его повторы — способы, пути решения, — Сяо заглядывает ему прямо в глаза, и на этом все ломается. Его взгляд, янтарь или кор ляпис, солнце или золото — сути не несет что именно, суть всегда была в другом, в более тонких и непонятных материях и простых ощущениях, — застывает широко открытыми глазами, не за стеклянной пеленой или ее мутным подобием. Он его признает и крепче ладонь сжимает, ближе прижимаясь.       Прижиматься ближе — ощущать тепло, рождающееся из пустоты; те самые цветы, через снег пробившиеся по весне — жар от контакта кожа к коже. Момент, в котором Итэр предпочитает застрять, намеренно стирая из памяти внешний мир, кольцом обнимает, лишая возможности снова убежать; чувствует небрежно-нежно закинутую на свое плечо руку, и сдается; потому что так кажется правильным, таким делается.       Он наклоняется ближе и прежде чем сдаться и поступить так, как никогда бы себе не позволил, заглядывает в глаза напротив. В них — свет и доверие, такое прозрачное и чистое, что на собственных руках будто скверна ощущается; Сяо ему верит, так, как не стоит, подставляет спину и расслабляется, прикрывая уставшие глаза. Это — слезы и мгновения весны, что им судьбой не дана. Он не верит в спасение своей души, но верит Итэру — от этого что-то там внутри, за ребрами, больно кусает, жется, отчаяние и беспомощность, лед от прикосновений и желание быть рядом, и в момент, когда взгляд напротив снова загорается, будто зла больше не существует, он его целует. Медленно и осторожно, будто собственноручно пытаясь отдалить этот момент — секунда, когда уже нельзя сделать шаг назад и вернуть все, как было, — как будто сам еще сомневается в том, что делает, и это чувствуется, когда Итэр останавливается; смотрит нежно и вдумчиво — потому что на Сяо только так и смотреть, — и опускает свои губы на чужие. Невесомо и легко, но ощущается тяжело и жарко; так, как и должно быть.       Это касание — его мягкие на сухие и искусанные в мясо, — с привкусом железа из-за крови и хоть каких-то надежд на будущее, замороженных в вере в спасение, что их объединяет — возможно их единственное утешение на двоих; среди мира, что тонет во тьме, это тепло между двух тел — единственно-значимое, важное. Поцелуй — воспоминания о ветре, о зеленых полях; перед глазами — вновь вечно цветущая весна, бегущие реки; люди, что еще дышат, и моменты абсолютной ясности.       В этом — секунда на передышку от петли судьбы, сдавливающей шею, чтобы снова — чужие губы, немного их кусает — они на вкус не как ночные слезы и кошмары, не дающие спать, как тогда — вчера, сегодня, и тысячи лет до этого; больше наполовину что-то сладкое и отчаянное желание встретить завтрашний рассвет, не замечая того, как нитями судьбы им обрезают крылья. Горячо и мокро — чужими зубами его нижнюю губу тянут, аккуратно, боясь поцарапать, и не хочется этому возражать, скорее полностью в этом раствориться, дышать этим и чувствовать, как легкие впервые заполняет что-то помимо яда.       Пальцами разрывая воздух и землю, кровью их окропляя, но этот яд из чужого тела забрать — все, что хочется и кажется единственно верным; потому что Сяо не заслуживает боли, его кожа отзывается на тепло и нежность, а не на лезвия, рассекающие тела пополам, и проклятия, что выворачивает костями наружу, по аду провожая перед сном, где сон — нечто хуже, чем бездна и её темнота; Сяо — это белые цветы циньсинь и их мягкие лепестки, а не металл древних копий и руины ушедших войн.       Его хочется спасти и показать мир; и ни о чем больше не думать, только спросить: — Златокрылая птица-пэн, что с тобой сделали, что ты не летаешь? — ненужным вопросом, потому что он уже знает ответ и прижимается ближе, вдыхая, как через металлический запах крови пробивается едва заметный морозец холодных горных вершин и свежесть ветров, что свободой и легкостью, а не злом и тяжестью, петлями на шее. ***       Иногда Итэр вспоминает момент, когда в глазах Сяо загорается эта искра от пожара высшего долга — самоубийственного желания спасти всех, кроме себя самого, потому что ”я не достоин этого” и пара-тройка мертвых друзей, ждущих на другой стороне. Возможно, для него это кажется правильным — уйти так и никак иначе, пока карма окончательно не съедает его изнутри, периодически щипая провалами в памяти и пробуждением среди смердящей кучи трупов с кусками пованивающей плоти под когтями, но есть в этом что-то такое, отчего у Итэра колит сердце. Есть в этой правильности что-то такое, что делает ее абсолютно неправильной — полная инверсия, которую все игнорируют, и, обводя светло-зеленые рисунки, навсегда въевшиеся в кожу чужого плеча, он обещает себе, что со всем разберется. ***       Ему не хватает на это времени.       Сяо слишком любим болью, чтобы она его оставила; он закрывает глаза, когда смерть целует его в губы, и думает — если он умрет, ничего не изменится.       Поэтому в момент, когда магический компас трескается в его руках, а пол оказывается таким же хрупким стеклом, как и то, что внутри тела, их взгляды пересекаются, и Итэр понимает: вот эта искра в его глазах, вспыхивающая за секунду, эта точка — точка небытия, отсчета до нуля, высшая жертва и ничего его не остановит; она возводится в абсолют в том, как он видит этот мир, как раскрашивает его в тьму, что в себе таит, и она достигает пика, когда что-то в нем трескается. Он ждал этого момента, это его тайное желание теплится между ребер, в тонких переплетениях судьбы, и даже когда он кивает, соглашаясь — от согласия здесь ничего нет, как и от него самого.       Это обрушивается на Итэра внезапным откровением — все его попытки оборачиваются пылью и пеплом, обреченными с самого начала без малейшего шанса на спасение. Сяо со спины тянут руки мертвецов, и никто не может этому помешать, как бы ему не хотелось, и зеленоватые отблески от света в его руках — насмешки судьбы, расчерчивающие его лицо в оттенки бессмысленной жертвенности, но в её смысле убежденной, и этим зло смеется, стирая остатки сил в изнуренном теле.       Итэр чувствует, как хочется задохнуться — потому что Сяо на него даже не смотрит, полностью утопленный в самом себе и оттуда невозвратимый, он весь и полностью, от своего начала и до финала — фальшивые убеждения в природе жизни, каждый его сантиметр пропитан агонией неизбежного конца, в который он верит и ради которого прыгает с обрыва прямо в бездну темноты. Он заперт наедине сам с собой, и в этом единстве с одиночеством, где одиночество — тысячелетия кровавых войн и годы изношенных костей, где сознание — не друг, а враг, манящий в темные глубины, в вечной тишины ледяные объятия, и это больно; пальцами разрывая воздух, в тех еще попытках из её рук вырвать и спасти, горящими глазами через пелену смотреть — как он сдается.       Стоило понять еще давно — ничего не отдерет кровавые руки смерти, обхватывающие его со спины и тянущие назад. Это конечная, последняя остановка — Сяо не спасти от боли, его заполняющей, потому что он ею и является.       Он стоит в паре метров, но пропасть между ними — не реальная, а та, которая в голове и ощущениях, — разделяет все больше и больше; она растет, и в пустоте её дна тихий шепот ест их заживо. Сяо его не слышит и не услышит, как бы он не старался — это шансы, умноженные на ноль и деленные на вероятности того, как сильно он хочет его коснуться: ноль, деление на вечность, но в результате — ничего.       Итэр дергается вперед, но лазурное сияние возникает перед лицом быстрее; оно теплое и родное — творение его рук, вымученное из остатков сил, яркое и светящееся, когда сам Сяо выцветает во тьму; зеленоватая лазурь — изумруды, что огнем, таким знакомым, что перед глазами снова — луна на коже лижет раны, и свет, скользящий через боль, в глазах напротив расцветает в первые весенние цветы, — сейчас же: чернь, что их съедает, и жизни в них — все те же нули. Итэр пытается еще раз приблизиться, сделать рывок вперед — три коротких шага, по трескающемуся полу, стеклу под ногами и стеклу, что режет где-то внутри, разъедая в ошметки, без другого — бессмысленные и воедино не собирающиеся. У него в голове разрывается воплями бездна — на бледной шее алеет след от топора, гнилью стекающие мертвецкие руки смерти тянут к земле, карма ползет по коже кипящей кровью в иссохших венах, в глазах вянет последнее живое. Итэр открывает рот, когда в них — янтарем вымученная улыбка, остатки ветра и на его крыльях покоящаяся свобода, — вспыхивает его последняя воля, и хочет сказать-       Но не успевает. *** — Умри, если так этого желаешь, чтобы этот мир засиял снова; чтобы небо стало чище; чтобы твоя кровь не отравляла землю и не уничтожала жизнь.       И он говорит это — отпускает в пустоту горного воздуха, тишину шахт, внемля пыли, застревающей в горле; тому, кто — секунда, трескающийся пол, палящее солнце и пустота рядом; кто рядом призрачно, но больше не по-настоящему. — …но ты и есть этот мир, его неотъемлемая часть, как бы тебе не хотелось обратного; ему не суждено существовать без тебя, ты — причина его абсолютного цветения. По крайней мере — для меня; а все остальное неважно.