Повод делить постель

Аноним спросил: Слушай, Германия, а вы с Лючано спали когда-нибудь вместе? Бернхард привычно разгребал завал вопросов интересовавшихся его персоной людей, в то время как Лючано услаждал свои очи видами очередных грабежей, насилия и убийств в телевизоре. Он так удобно устроился на двуспальной кровати друга под одеялом и так уютно в лучшей итальянской традиции попивал вино, что, казалось, на экран он совсем не смотрел. По крайней мере, делал он это с самым скептическим и утомлённым ежедневной рутиной выражением лица. — В чём ты там роешься на ночь глядя? Ведёшь с канцлером любовную переписку? — он удосужился отвлечься от так себе занятия и решил таранить взглядом спину Бернхарда, а не надоевшую плазму. — Убираюсь в аске с тамблера, нельзя, по-твоему? — не отрываясь, ответил Бернхард и отхлебнул кофе из кружки. Поморщился. Да, лучше бы сварил себе сам, чем попросил Варгаса с причудами, который бы глазом не моргнул и отравил его. — Господи, эти детские штучки... — Лючано скривился. — Каждый день там копаешься и ведёшь себя, как маленькая детка, которая хочет общения с такими же сопесочниками. — Ты тоже ведёшь блог. Неужели и ты одинокий сосунок? — Нет, увольте, это не моя основная активность, в отличие от тебя. Мои люди хотя бы понимают, когда мне скучно, тогда и пишут, — Лючано всем своим видом показывал, что на затишье спрашивавших ему совершенно наплевать. — Но в ленте у меня не царит такая помойка. Скоро дымоход начну чистить от конвертов на твой адрес. — Брось, попадаются и нормальные вопросы. Интересные, я даже так скажу, — Бернхард кивнул своим мыслям, зациклившись на одном вопросе, и взял ручку, чтобы набросать примерный план ответа. — Это какие же, не терпится узнать? — Лючано не слез с кровати, но подполз к другу вплотную и уставился в монитор. ... вы с Лючано спали когда-нибудь вместе? — Что?! — На лице итальянца сейчас можно было прочитать целый купаж эмоций, от шока до откровенного возмущения. — Да какое их собачье дело! Закрывай свою грёбаную лавочку: кидай ему «нет» и отрубайся немедленно! — Можно же ответить правду, — Бернхард, словно это ему ничего не стоило, отпихнул руку потянувшего листок на себя Лючано. — Я зарисую. — Что ты сделаешь? — Варгас вцепился в стол и так повис, иначе он бы давно шмякнулся животом на пол. — Какие любопытные сволочи пошли! Может, ещё расскажешь, в каком месте у тебя дыра на трусах?! — Дыра у меня только на щеке, которую ты штопал не деликатнее, чем моё бельё! — огрызнулся немец, причём так, что сожитель даже поёжился. — Отвали и не смей мне мешать. — Ой, ну и пожалуйста, валяй, отвечай, — Лючано обиженно пожал губы, хотя в его случае это выглядело так, как если бы он их скривил. — Потом я всё равно изолью в комментах всё, что думаю насчёт твоей «правды». Германия прикрыл глаза и задумался. Последнее время людям стало куда интереснее совать нос в их совместную с Лючано жизнь, впрочем, он был не против этого. Против был сам итальянец, который в своём блоге обрубал любой провод, служивший контактом между ним и Бернхардом. Он придерживался принципа: «Ваше любопытство заканчивается там, где начинается мой кулак. А мои кулаки повсюду». Бернхард решил, что если он в самом деле хотел ответить правду и только её, то ничто так не прибавляло достоверности, как чисто исторические аргументы. Опустив ручку к бумаге, он многозначительно сверкнул лиловыми глазами и вывел первые линии. 1915 год. Первая мировая война. — Вообще в толк не возьму, почём мы должны спать в одной палатке. Лючано ёрзал, как уж на сковороде, и скрипел претензии своим характерным прокуренным голосом. Бернхард без сна ни в одном глазу лежал на другой половине матраса, почти на самом его краю, и крепко держался за подушку — итальянец уже забрал у него почти всё одеяло, и он бы не удивился, если в скором времени лишился бы и её. — Да кто херню такую придумал... тесно, жарко, немчура под боком... — шипел он в свою подушку, как та самая змея. — Может, засунешь неудобство в задницу и дашь хоть на пять минут уснуть? Я устал за день, — Германия, насколько это было в его силах, контролировал себя и ещё сдерживал рвущееся наружу раздражение. — И ты, чёрт возьми, занял две трети кровати. — Срать я на тебя хотел. Вали на природу, дохреналионная площадь в твоём распоряжении. — Ты вечно всем недоволен, синьор Варгас, — Бернхард повернулся к союзнику и подложил руку под голову. — Если на то пошло, это у меня есть право выставить тебя на холодок. — Ни хрена подобного. — Это мой матрас, подобный хрен есть. — Ты куда жмёшься ко мне? — закрученная прядка возмущённо тренькнула, как гитарная струна, и Лючано тоже повернулся. Он воззрился на немца демонически светящимися в темноте глазами. — Места и так мало. Выметайся к чертям отсюда. Он помышлял пихнуть того, но рука непроизвольно соскользнула вниз по торсу и упёрлась куда-то в область паха. Парни одновременно опустили глаза: Лючано ошеломлённо, чуть не подавившись от недоразумения, Германия неодобрительно. Впрочем, почему нет? Перехватив запястье Варгаса, он коснулся горячими пальцами ладони. Не обратив внимание на то, как тот прикусил нижнюю губу, обвил рукой его талию, проникнув под ткань майки, ощущая его смуглую, тёплую и покрывшуюся мурашками кожу. Пододвинувшись к другу вплотную, чуть спустился вниз так, чтобы их лица были на одном уровне, и заглянул в узкие глаза-щёлочки, в которых угольками поблёскивала розоватая радужка. — Может, потерпишь ещё хотя бы месяц? Лючано нахмурился, но решил, что не так и отвратительно сыграть в эту игру. Двинув бёдрами, он также приблизился к Бернхарду и неопределённо шмыгнул носом, когда тот накрутил на палец его прядку. — Дай свою подушку, и я решу. 1944 год. Вторая мировая война. Германия выпустил изо рта облачко пара — даже в палатке с обогревом температура стремительно падала, если уже не была на хороший десяток ниже нуля. Чёрт его дёрнул связаться с Александром, этим... Советским Союзом, который казался мутным солдатом только поначалу. Почему он не предугадал такого очевидного плана, как заманить врага в глубь своей территории, в снега, метели, сугробы, а потом взять и на раз расправиться с ним? Да сам он идиот, что эту войнушку затеял. В ту же минуту под одеяло нырнуло чьё-то тело, хотя немец нисколько не сомневался, что знал, кто это оказался. Лючано уронил голову на подушку и поджал пальцы ног, свернулся в позу эмбриона. — Ты что, вокруг лагеря мотал круги и медведей отгонял? — усмехнулся Бернхард, стряхнув с тёмных прядей ещё не растаявшие снежинки. — Если бы... — Лючано скрипнул зубами и, сложив губы в букву «о», тоже выдохнул пар. — Сига есть? Бернхард закатил глаза — итальянец никогда с ним не церемонился и обращался по существу, и иногда это выводило из себя. Как бы то ни было, он ничего не сказал и протянул руку за пачкой. Вытянув две сигареты, отдал тому одну, а другую закурил сам. — Я не зажимаю, в отличие от некоторых, — сделав первую затяжку, немец положил руку под голову и откинулся на подушке. Он блаженно почувствовал, что по телу растеклось какое-никакое, а желанное в этом ледяном плену тепло. Пусть и вредное, никотинное. Во всяком случае, ни на йоту не вреднее союзника, трущего покрасневший нос об покрывало. — Да ты прямо подаёшь нуждающимся. Едрить, какая щедрость, — процедил Варгас, покуривая прямо из-под одеяла. В такой холод любая искорка тотчас угасала. — Такая, что не гоню такую своевольную шушеру, как ты, вон из своей постели, — ухмыльнулся Бернхард. Его душа меж тем ядовито распевалась, когда у итальянца неумолимо краснели щёки, и вовсе не от прохлады. Лючано рыкнул и высунулся на поверхность, испепеляя друга возмущённым взглядом. — Да что б ты знал, я здесь только потому, что аж печёнка мёрзнет. Я скоро инеем покроюсь! Германия знал, что ни хрена это не так. Зная характер Варгаса, он бы без сомнения уверил в том, что тот хоть под елью на снегу спать лёг, но не опустился бы до прошения тепла у союзников — это они должны были ему своё крыло предлагать. Нет, с Бернхардом дело обстояло сложнее, сейчас Лючано доставляло пагубное удовольствие лежать по диагонали и неистово греться обо все его части тела. — Почему же ты к моему брату не пошёл? Или ему религия не позволяет? — Мне всё равно на его религию, — отмахнулся Лючано, закинув ногу Бернхарду на бедро и притянув его к себе. — Ты что, бухал без продыху? Чего такой горячий? — Это ты слишком холодный, Лючи, — протянул Бернхард сокращённое имя Варгаса, от которого тому в судороге обычно скручивало желудок. — В такой позе и собираешься спать? Лючано, кашлянув, выдохнул дым, а он провёл ладонью сверху вниз по его бедру и прикусил мочку уха. Ответом ему были вибрирующая прядка и полуоскал. — Не-а, я не против. Шушера... 1950 год. Холодная война. — Опять снова здорово... скоро блевать начну от обилия войн... Бернхарда не отпускала мысль о том, что, видно, судьба его такова — не оставаться в стороне ни одного вооружённого конфликта. В войнушки он знатно игрался в детстве, хотя старший брат это не одобрял и смотрел сквозь пальцы, но, чёрт, в самом деле, такое обилие их в последнее время чересчур выматывало. Холодная война. В ней участвовали Стив Джонс и этот деспот Александр Брагинский. СССР, от которого, он надеялся, недавно избавился. — Что ж ты за магнит для дерьма... — пробурчал Лючано, забив гвоздь на стягивании рубашки, и прямо в ней всем итальянцем упал на кровать. — Блин, ну ни десятилетия покоя! Бернхарду не стало легче. Ныли глубокие раны на руке, забинтованные в госпитале, и сжимал кожу пластырь на щеке. В том самом месте, где зияла самая что ни на есть дыра, ужасно любезно заштопанная всё тем же Лючано. — Если собираешься ныть всю ночь, сливайся отсюда, — хрипло проскрежетал Германия. — Не я эту муть начал. — Да я бы и ушёл, будто больше всех надо, — парировал Варгас, попыхивая сигаретой, точно речной пароход. — Это ты во мне нуждаешься. — По-твоему, это единственный повод? — у Бернхарда не было сил повернуться, но он мысленно заставил язвительность в итальянце потухнуть. — Какой же ещё? Это ты во мне нуждаешься, а не я в тебе, — пожал плечами Лючано, будучи уверенным, что он самая незаменимая для немца персона. Настоящее время? Лючано так и не выключил телевизор, а продолжал глядеть то в него, то на планшет в руках Бернхарда, который дорисовывал очередной ответ для своего блога. — Какая же у тебя причина на этот раз? — отвлечённо спросил Германия, приобняв Лючано за плечо. К его удивлению, тот не сбросил его руку, как ошпаренный, а скрестил свои на груди и закатил глаза. — Ты о чём, ответчик-артовик? Германия склонился к уху итальянца и зарылся носом в его тёмные, отливающие алым, волосы. — О том, что ты спишь в моей постели. От такой неожиданной близости Лючано икнул, но не выдал своего замешательства, а в мгновение ока с силой дёрнул друга за майку и, прищурившись, уставился тому прямо в глаза. — Было бы тебе известно, что я... В ответ немец лишь откровенно рассмеялся и со всей невинной нежностью, которую только был способен разыграть, поцеловал того в суховатые губы. — Что ты любишь лапать меня под одеялом, я понял. — Да... да задвинь ты свой ящик на хрен! Лючано сполз под одеяло, отвернулся и, разозлившись, уткнулся лицом в подушку. Он забормотал какие-то невнятные проклятия, которые слух Германии уже самостоятельно отказывался улавливать — эту черту характера в друге нельзя было перевоспитать. Бернхард придал работе последние штрихи, одобрительно хмыкнул и добавил под изображения подпись: О да. Великое множество раз.