Лазоревое небо

      Джерард лежит на кровати, почему-то головой к изножью, спрятав мерзнущие ступни под подушку. Он лениво обводит взглядом потемневший от времени потолок с грозящей отвалиться на стыках плит штукатуркой, переводит взгляд на стену, увешанную его же рисунками. Он их не любит, по большей части, и считает, что закрывать дыры в обоях — лучшее для них применение.       Он лениво, по-кошачьи совершенно, потягивается, перекатывается на живот, повернув голову на бок. Чуть прищурившись, смотрит в окно. Цвет неба — лазоревый — один из его любимых, настолько чистый, что щемит сердце при взгляде, даже сквозь пыльное стекло. На стекле — надпись. Он сам вывел как-то ночью пальцем, пока курил, захотелось посмотреть, как это будет выглядеть в рыжем свете уличных фонарей. "I gotta blow like the wind, flow like the sea".* Ничего серьезного, просто строка из зацепившей песни. А облака за окном бегут так быстро, подгоняемые ветром, и босые ноги холодит от сквозняка…       Фрэнк выходит из душа, он в растянутой домашней майке, бедра обернуты полотенцем. Курит у окна, затем ложится на кровать к Джерарду, обнимая сбоку, обволакивая пряным запахом геля для душа, согревая. А тот ластится, щурится хитро, сдувая со лба отросшую черную прядь, и почти мурлычет:       — Сделай мне массаж.       Фрэнку ничего не остается, кроме как, хмыкнув, забраться на Джерарда сверху, стянуть с него футболку и гладить ладонями бледную спину, разминать затекшие мышцы, пересчитывать хрупкие выпирающие позвонки, очерчивать лопатки, растирать плечи. Джер все так же смотрит в окно, мечтательно улыбаясь:       — Облака так быстро бегут.       Фрэнк поворачивает голову. Он не уверен в том, который час, что-то около двух, но солнца не видно, хотя обычно оно светит прямо в окно, так что приходится задергивать потрепанные занавески. Фрэнка все еще немного ведет с похмелья, прямо на полу валяется коробка от вчерашней пиццы, пустые бутылки от колы и дешевого вискаря, какой-то мусор. Стол Джерарда завален каким-то художественным хламом, вроде клочков бумаги, некогда служивших палитрой, скомканных неудачных набросков, кистей, пустых баночек от туши, цветных карандашей и черт знает чего еще. Гитара самого Фрэнка стоит, заботливо прислоненная к этому столу, однако шнур валяется, спутанный, прямо посреди комнаты.       Он вспоминает вчерашнюю ночь, и внутри что-то сладко теплеет. Денег у бродячего музыканта и бедного художника (какова ирония-то) почти не бывает, перебиваются случайными заработками, с трудом наскребая на аренду, самую простую еду и сигареты. Однако, вчера решили устроить вечеринку, позвали друзей, насобирали вот на виски и пиццу. Ребята разошлись около двух, а они с Джером уснули к шести утра. Вырубились, измотанные, не найдя в себе сил даже сходить в душ, и уж тем более не озаботившись порядком в обшарпанной квартирке.       Ночью они сходили с ума от страсти, стонали, кричали, срывая голос, клеймили друг друга укусами, шептали пошлости вперемешку с признаниями в любви и раз за разом умирали, захлебываясь и вновь воскресая от поцелуев.       А сейчас Джерард лежит, разомлевший, сонный, совершенно чистый и искренний, как летнее послеполуденное небо. И Фрэнк вновь ложится рядом и обнимает его, обхватывает холодные ладони, согревает губами. Джер закрывает глаза, безотчетно вжимаясь ему в пах. Фрэнк берет его руку, покрывает поцелуями уже запястье, предплечье, проводит языком влажную дорожку вдоль локтевого сгиба. Джи тяжело вздыхает и выгибает спину. Он только ночью узнал, что это место, фактически, - еще одна его эрогенная зона. Сказать по правде, рядом с Фрэнком он весь — эрогенная зона. И лишь ресницы слабо дрожат, пока тот оглаживает выступающие ребра, прикусывает соски, жарко дышит в ухо, да мурашки бегут по спине и плечам. Джерарду хорошо, он чувствует, как размывается реальность вокруг, лишь яркими наркотическими всполохами вспыхивают те участки тела, которых касается Фрэнк. Он пытается дотянуться, обнять в ответ, прижаться теснее. Чувствует пальцами лопатки, проводит вдоль линии позвоночника, опускается на бедра, не сжимая сильно — незачем. Тело помнит о вчерашнем, задница саднит, а там, куда Фрэнк кусал его ночью, не в силах сдержаться — лиловые синяки, но эта боль напоминает, что все — взаправду, что Фрэнк действительно с ним, что брал его несколько часов назад на этой самой кровати, которая еще хранит запах. И Джерард лишь стягивает с него футболку, едва соображая, потому что полуденное солнце слишком ярко для глаз, в голове шумит, и дышать становится тяжело, а во рту пересыхает, и он пытается поймать глоток воздуха, будто рыба, выброшенная на берег. Фрэнк обхватывает его член рукой, слегка сжимает, проводит до основания. И он находит член Фрэнка, сжимает в ответ, прижимается сам, чувствуя, насколько тот горячий и твердый. Джерард слабо улыбается, жмурясь.       Ему хорошо и так — просто лежать, проводя рукой по члену своего музыканта, в этой обшарпанной квартире на окраине города, даже не помня, какой на календаре день, только чувствуя, что конец лета близок: облака бегут очень быстро, солнце светит потрясающе ярко, и небо кажется безумно высоким и прозрачным, но все же обнаженному холодно. Холодно, если лежать одному, а сейчас, когда Фрэнк медленно ласкает его яички, периодически проводя рукой по мошонке к анусу и обратно, Джерарду жарко, невероятно жарко, и кажется, что кто-то отобрал весь воздух, заставив зажмуренные веки полыхать красным, заставив непрестанно облизываться, будто станет легче. Фрэнк же, не отрываясь, смотрит на художника, любуется и, наконец, не выдерживает, впиваясь в пересохшие губы поцелуем, влажным и на удивление прохладным, глубоким, но нежным.       После всего, что они проделывали ночью, растяжка Джерарду едва ли требуется, но Фрэнк не желает спешить. Он облизывает собственные пальцы, пока Джер смотрит на него, широко распахнув глаза и пытаясь отдышаться, слегка потерявший ориентацию в пространстве. Наклонившись, выцеловывает влажные узоры на внутренней стороне бедра Джерарда, при этом проталкивая в его анус сначала один, почти сразу два, и затем три. Джерард же лежит на спине, раскинувшись, раскрывшись, и только ребра его судорожно вздымаются, а пальцы комкают грязные простыни. Наконец, Фрэнк склоняется над ним, убрав пальцы и заменяя их своим членом. Он неотрывно смотрит на Джерарда, ему почему-то это нужно в такие моменты. Его дрожащие ресницы, крылья точеного носа, вздымающиеся на вдохе, сжатые челюсти, напряженные желваки, закушенная губа… Для Джерарда все это слишком, слишком, ему так хорошо, он так незамутненно счастлив сейчас, когда Фрэнк проникает в него и начинает двигаться медленно, что ему кажется, будто он не выдержит, сердце его разорвется, и он сам разлетится тысячей осколков, вспыхнет сверхновой. И Фрэнк понимает, и все, чего он хочет — поцеловать Джерарда, и он тычется своими губами ему в губы, в скулу, в подбородок, проводит языком дорожку по шее, прикусывает мочку уха. Он двигается все быстрее, чувствуя, что надолго его не хватит. Джерард слишком прекрасен, он слишком восхитительно стонет, кусает губы, и его рука на собственном члене сводит Фрэнка с ума. Он не может отвести взгляд от тонких бледных пальцев, сжимающих блестящую пунцовую плоть, и через несколько минут кончает от того, как Джерард сжимается вокруг него, и сам Джерард кончает следом, ощущая в себе сперму Фрэнка.       После они лежат рядом, сплетя пальцы, все так же — ногами к изголовью кровати. Джерард поворачивается, смотрит в окно, и внезапно картинка кажется ему нестерпимо, кристально четкой. Цвет неба становится насыщеннее, ветер еще быстрее гонит редкие облака. Джерарду снова становится холодно, он закрывает глаза и блаженно улыбается, сжимая руку Фрэнка.