Небо - стена

Сломанный закат Сбит и на асфальт брошен. Повернуть назад — Но тебя там нет больше… Тучи над землей — Их несет с собой время Меж тобой и мной Встало, как стена, небо… (с) Корсика - Стены неба

      «Зачем ты приходишь»? — хочется спросить каждый раз, но она и так знает, зачем и из-за кого, и надеется, что и из-за неё тоже.       «Зачем ты приходишь»? — хочется спросить каждый раз, но не станет ли это означать, что она этому не рада? Она хочет этих встреч за них обоих, и это тяжело, но не тяжелее, чем удержать в руках рвущегося в небо дракона, а небо — стена, за которой его Химере уже не достать. Кто угодно в Доме многое бы отдал за то, чтобы увидеть живого дракона. Кто угодно, кроме Химеры.       Он срывается туда легко и резко, так, что она порой не успевает даже посмотреть куда-то в сторону. Обернуться и не увидеть сидящего рядом бледного и недосыпающего Македонского со стаканчиком кофе в израненных пальцах, боязливо оглядывающегося куда-то через плечо, мечущегося взглядом по потолку слезящимися глазами. Не увидеть того момента, как вспыхивают на его теле миллионы искр, которые прячутся за веснушками, как вспыхивает он весь, как сгорает кожа, как превращается дыхание в дым, как он заполняет собой буквально всё, как весь он кричит, а громче — только крылья, рвущие свитер, спину, пыльный воздух чердака и её самообладание вместе со списком табу, которые придуманы для того, чтобы не спугнуть. Некого здесь больше пугать, можно просто сидеть, смотреть и держать, становясь для него одной из тех цепей, которые всегда тянули его голову вниз.       Что ему до небес? Один взмах крыльями. Всего один — и нет его. Нет его, бьющего крыльями по стенам и полу, норовя пробить, разнести всё к чертовой матери. Нет его, хлещущего хвостом по крыше так, что она звенит, словно гром в висящих над Домом тучах. Нет его, раскалённой чешуей обжигающего ей руки, которые крепко держат его голову. Нет его бесконечных глаз, в которых огонь, расплавленным золотом кипящая боль и чужой оскал, в ответ на который он скалится, сжимая в зубах скрученный край её платья.       «Зачем ты уходишь?» — хочется спросить каждый раз, когда он ударяется затылком о её коленки.       «Зачем ты уходишь?» — хочется спросить каждый раз, но не станет ли это означать, что услышав ответ, она рискует потерять его навсегда?       Он ревет и она вместе с ним, не видя ничего за залившими лицо слезами, чувствуя, как они падают на её пылающие руки и шипят. Химера бессильна, ничтожно мала перед ним и стеной, из-за которой потом не достать ни дракона, ни ангела, которого не дозваться. Она не знает мантр и не знает молитв, она не умеет просить, ведь никогда ни о чём не просила, но…       «Смотри на меня», — повторяет, как заведенная, зная, что он не слышит. «Смотри на меня», — зная, что он не видит. «Смотри на меня» — это же считается, правда?       Кто угодно в Доме многое отдал бы за то, чтобы обнять живого дракона. Кто угодно, кроме Химеры, которая, согнувшись до невыносимой боли в спине, будет плакать и прижимать его к себе, ждать, когда утихнет пламя, когда стены перестанут дрожать, когда вместо дракона в её всё ещё горящих руках будет всего лишь Македонский, который, проснувшись, наверняка захочет допить свой кофе. Он не скажет, но точно захочет, значит, кофе снова нужно налить, только до половины, чтобы был уже немного выпитый и остывший.       Оставляя Македонского спать закутанным в плед, Химера выходит с горячим напитком на крышу, чтобы он быстрее остыл. Она смотрит на небо и сыплет проклятьями, вместе с которыми гаснет последний закатный луч и зажигаются звёзды. Она не видит в нём бесконечной свободы. Оно — всего лишь стена.