На мангровых болотах

Сакура не растет на мангровых болотах. Там для нее слишком мало солнца. Так говорил отец, надевая на голову единственной дочери узкий свадебный золотой обруч. Задремала на рассвете. Рука под голову, тугой прохладный валик в кольцо усталых сомкнутых рук. Но не уснула. Потому что тут же, слегка приоткрыв старенькие седзи в мутных разводах, в комнату бесцеремонно ввалились сумерки с песней цикад и свежим сквозным ветром. А под руку с ними вошла банальная, во вчерашних звездных блестках пустота. Она была женой, которой изменяли. Факт, от которого никто не защищен. Ее это не коробило. Она даже была к этому готова. Пока она выполняет свою миссию, рискуя жизнью, убивает и готовится однажды быть убитой, кто-то нежился на ее шелковом футоне, под мягким одеялом, прикасаясь к ее мужу на дурманяще незаконных основаниях. Чертова шлюха блаженствует около года подле него. Она заранее презирала ее и уважала. Тот, кто сумел получить от Саске хотя бы стабильность во внебрачном трахе – заслуживал уважения. Ей самой не удалось... Она вообще ничего не сумела в эти двадцать три года. Сакура на мангровых болотах. Слабое лихорадящее дерево – из него вырезают дудки для босоногих малышей, дудки с резким звучным криком, похожим на ее собственный крик, когда она впервые почувствовала родовую схватку, пульсирующую через огромный живот, вниз, к ногам и снова вверх – острой линией заслуженной боли. Она жаждала наказания за свое счастье, она ее получила. И боль эта впивалась острыми губами в соски уже восемь месяцев, не называя до сих пор ее матерью. А серьезный изучающий взгляд у груди убивал любые надежды. Кто-то, кого она носила на руках, в своих нескольких килограммах был больше Учиха, чем она когда-нибудь еще станет. В маленьком походном зеркале истерила взрослая женщина с самым нежным именем на свете. Переменчивая, вспыльчивая и, по-прежнему, даже через столько лет упорных тренировок, слабая. Сильная только в своем чувстве. Любить она училась много сотен проливных дождей. Она сделала свой выбор, наверное, от ощущения самой далекой своей, самой несбыточной мечты или просто от недостатка ума, как иногда ей казалось. Нет смысла рассуждать о принципах, о верности ее или неверности, о Наруто... Упреки, ненависть, обсужения — все было прочим, забытым, третьим лишним в ее истории. Жребий был брошен еще в тот усталый день, когда она отпускала его только за один его благодарный взгляд. И потом ночами, сгибаясь от боли, срывая голос и сползая вниз по белоснежной стене, она думала, что на целом свете нет ни одного человека ничтожнее и мельче нее. Что-то вроде ненависти. В кольце сомкнутых рук. Именно тогда однажды она проснулась, сжимая руку лучшего друга. Лучшие друзья всегда рядом – это закон. Святейший. Лучший друг забеспокоился три дня назад, когда она перед миссией, с мокрыми от слез рукавами, обращенная вся в соленую воду, появилась перед ним. Он впустил и забеспокоился, это было заметно. На полу лежал скомканный пыльный футон, влажный от пота и шалых свободных капель дождя из вечно открытых окон. Господин Шестой Хокагэ, ее любимый лучший друг, не изменил своих привычек. Небрежный, ласковый, любящий. На лбу выступили крошечные капельки, которых ей захотелось стереть своими голыми руками. Она шла сюда за грехом, за изменой, шла, потому что здесь жил единственный на свете мужчина, который еще пока любил ее, хотя бы даже и по привычке, но любил. Она жаждала страсти. Ей было всего двадцать три года. У нее нежная кожа и зеленые глаза. Она даже не носила пока утягивающие костюмы и не пользовалась румянами. Но ей отказали в ее молодости. Она была всего лишь жена, всего лишь своего мужа. Который уже некоторое время полностью равнодушен к ней. Она эгоистка, ей важно было знать, что есть на земле кто-то, кто думает о ней, не как о матери своего ребенка или о той, кто кормит тебя и купает. Ей хотелось особенного отношения, как к той самой сакуре на мангровых болотах. И ослепительная тишина его вопросов, зачем она здесь, почему она плакала и может ли он ей помочь, поставила ее на колени. Она опустила руки. А опуститься самой до уровня греха своего законного супруга не сумела. Ушла, провожаемая любящим взглядом, не забыв поплотнее прикрыть окна Господина Шестого Хокагэ, чтобы тот не простудился. Она помнила свою первую супружескую близость. Не из чувства прекрасного — просто от тоски. Можно ли назвать то, что между ними было два, три – всего пять раз до рождения сына – близостью? Только голый его расчет, с которым он снимал с нее фамильное кимоно – причем аккуратно, не сминая дорогой шелк, чтобы не оставить следов. Это правильно, это по-божески. Это же кимоно наденет невеста их ребенка. А потом полтора часа чистого секса – не любви. Такой же безвкусный, как бумага. Такой же прозрачный, как вода. Наверное, воистину божья истина – направленный только на воспроизведение потомства. Она не ощутила ни боли, ни удовольствия – и, видимо, он тоже. И потому ей было не стыдно врать девчонкам на утро – она знала, что и он если не соврет, то точно даст всем понять, что это была настоящая супружеская ночь. И больше всего она желала, чтобы именно за эту ложь Бог наказал бы их. И посуровее желательно, чтобы неповадно было. Бог наказал ее беременностью. И больше он ее не касался. Знакомые незнакомцы – вот их супружеская жизнь. И тогда она возвращалась к мысли о том, что ей всего двадцать с небольшим и она красива и нелюбима. Но ответа на вопрос, почему же она выбрала себе такую жизнь, она не находила. Она всегда любила Его. Это факт. Едва ли не единственный постулат в ее истории. И об эту самую важную в ее жизни константу она вытерла ноги. Как последняя шлюха. Даже хуже – как последняя психическая больная в закрытом госпитале Конохи. Саске не любил ее. Все это знали. Как и то, что она умирала при одном виде его размытого силуэта перед деревней. Контраст и ирония... Он вернулся в Лист, вернулся к Наруто и друзьям. Но не вернулся к ней. Она это понимала. Поэтому тут же захотела сбежать прочь из маленького кабинета в госпитале, где последний Учиха сделал ей предложение. Обыденно. Спокойно. Разглядывая недописанный отчет, просто предложил пожениться. Дескать, они давно знакомы, он уважает ее и «любит». Ей было смешно. И горько – с надрывом, измученно. Как будто бы над ней надругались, запятнав ее давнее чувство. Боги не были к ней благосклонны – даже мечта ее воплощалась в жизнь самым грязным и позорным способом. Она выходила из кабинета с ощущением омерзения, горечи и тоски. Она выходила из кабинета с точным осознанием того, что навечно в ее память врезалось его равнодушное в стену «Люблю!» и легкий жест, которым он намечал их жизненный путь. Она выходила с полным крахом своих надежд и все же она выходила его невестой. Слишком слабая. Слишком глупая. Настолько, что даже трусливо цеплялась за его руку в компании друзей и поминутно целовала при виде всех других влюбленных куноичи. Ино злилась, но Сакура знала – она злится просто по привычке. На самом деле, положа руку на сердце, никто никогда бы не связал свою жизни с тем, кем движет только месть и дурацкие мотивы. А она связала. И попала пальцем в небо. Как раз в середине лета, когда в фамильном кимано проходила в храм, обсыпанная мукой и рисом. Красивая. Боги ненавидят таких как она. Она для них, как пятно крови на полу, как свинцовая тучка на лазурном небе. Боги знали, что она была преступна в своей слабости и отомстили ей. И ее наказание – это синее небо, белый шелк и мелкие жемчужинки в розовых волосах. Сурово. Жестоко. И хуже всего – ее собственные вульгарно печальные глаза. — Ты такая красивая, Сакура... Господин Шестой Хокагэ не решался даже сжать ее руку. И, тем не менее, она точно это знала, он был единственный из их команды, кто по-настоящему чувствовал себя сейчас счастливым. Он был рад за своих лучших друзей – так умеют радоваться только люди с чистой совестью. У нее же совести не было вовсе. Она выходила замуж за того, за кого не должна была. Все, чего ей тогда хотелось – почувствовать кожей, спинным мозгом, всеми своими рецепторами и клетками Его восхищенный взгляд. Она ведь и на самом деле была очень красива, так молода, так свежа... Дорога к храму, шелест шелкового фамильного кимано, запах вербены — Его запах, нежная холеная кожа под подушечками ее влажных пальцев. А потом – глупый, совершенно не к месту выкрик Сая, начитавшегося иностранных романов: «Поприветствуем, господина и госпожу Учиха!» — и гул аплодисментов. Ее обычно изумрудные, а сегодня, в отражении свадебного серебра, тусклые, матовые глаза посмотрели на свежеобретенного супруга – тот без аппетита ковырял ложечкой огромный клин свадебного торта, и ей показалось, что он так же без аппетита ковыряет ее сердце. И любовь, огромная, как волна поднялась возмущенно в ее душе и потопила все ее сомнения. А напротив нее сидел счастливый Господин Шестой Хокагэ, и каждой своей клеткой она чувствовала его восхищенный взгляд. И почему-то, ей стало как-то гадко от того, что она наслаждалась чужой невзаимной любовью. И все же она наслаждалась ею. Смаковала последнее своей оружие. Смотри же – меня любят, меня любят! Ты выбрал себе лучшее, что мог найти! Я достойнейшая, ревнуй меня, чертов Учиха, ревнуй и люби. И удержи меня, если сможешь. Иначе я уйду туда, где мне будет тепло. Сакура не растет на мангровых болотах. Ей там слишком тесно, слишком холодно. Береги меня, Господин Мой Муж, береги. Помни, что меня любит лучший из лучших, настоящий герой, настоящий твой лучший друг. С матовых зеркал ей улыбалась, наверное, самая красивая и счастливая невеста на свете. Она даже гордилась собой. Была такая же выполненная миссия. Такой же старенький чайный домик. Такой же дождливый день. Такое же холодное небо с кусочками замерзшей воды на ее дрожащих руках. Все такое же, как и сейчас. Она плакала по какой-то глупой-преглупой причине. И залпом – как взрослая прихлебывала саке. Впрочем, она и была взрослая. Жена. Мать. Куноичи. Идиотка. И что-то как будто оборвалось внутри нее, заставляя кроны привычных ей с самого детства деревьев закружиться вокруг ее головы, а секунду спустя она видела со стороны в широких зеркальных лужах, как великий Санин Деревни Скрытого Листа лежит, припав щекой к влажной после дождя земле и непростительная вода стекает по ее щекам. Скандализировать бы публику по поводу. Сделать, наконец, что-нибудь из ряда вон выходящее. Она действительно хотела этого. И вспоминала, как восемнадцать часов рожала своего сына. А муж ее в это время был на миссии и не подумал даже прервать ее из-за такого пустяка. Он уходил в Ту Другую, как в запой – на неделю, исчезал после миссий и появлялся на рассвете. Настоящее животное – думалось ей. Уходил злой, голодный, усталый. Иногда даже не смыв с себя пот и грязь битв и дорог. А возвращался успокоенным, сытым. Шел к сыну. Ел. Спал. А она ждала. Ждала, что хотя бы в одной клетке его мозга вдруг или внезапно появится мысль – осознание или манна небесная – что у него есть своя собственная жена, с которой можно и есть, и спать. Но он ее больше не касался. А где-то там его уже ждали, может, любили и, наверняка, использовали. Все на свете получала та посторонняя женщина. ей, законной Учихе, достался только сын. Восьми месяцев от роду. Уже равнодушный. Уже со своим собственным путем ниндзя. Глупая, глупая сакура снова обманула сама себя... Ни семьи, ни хотя бы благодарного отпрыска... Жизнь оборванная, как сон, потерянная, как молодость. А где-то там, наверняка, Саске грубо срывает косоде одним-единственным движением, таким знакомым и таким чужим для нее. На рассвете она бежала домой. Бежала на всех порах, торопилась, сбивая ноги в кровь, оставляя длинные извилистые – как бороздки на ладони, царапинки на нежной загорелой коже. Только бы забыться, только бы снова оказаться в спасительной тихой гавани – подальше от воспоминаний, поближе к любимому мужчине. Она все делает правильно. Она любит Саске. Он ее законный муж. Они счастливы. Она бежала и бежала, пока не зацепилась ногой о старый сломанный сук и не упала в густую, влажную от росы траву. И только припав щекой к теплой еще мягкой земле, она внезапно пришла в себя. И ей стало смешно над самой собой. В последний вечер перед миссией задавая самой себе вопросы, на которых не было ответа, она не сводила напряженного взгляда с мужа. Кто Она? Так пошло было спрашивать, с кем он спит, но у нее как всегда не хватило силы сохранить гордое молчание. Она что-то истерично закричала, а в соседней комнате заплакал напуганный сын. И ее муж просто вышел. Спокойно вышел прочь, а проходя смазал ладонью по ее лицу – небольно, но унизительно. — Успокой его, — не то приказ, не то молчаливый укор. И почему-то она послушалась, хотя меньше всего ей сейчас хотелось брать на руки Его сына. С таким же холодным взглядом темных глаз. Который так же покинет ее, когда сможет обходиться без ее тепла, рук и груди. Она молчала. Глядя, как он собирается уходить, собиралась сама. С духом. Это не так сложно – пойти за ним. Посмотреть в глаза или плюнуть в них. Или понять? А вдруг она сумеет понять? Сакура на мангровых болотах не выживет. Ей нужно много солнца, эгоистичное дерево. А ее солнце светило на чужих рисовых полях. Она спокойно укачивала сына, кутая его в пушистую шаль, как в снег, а напротив нее в широком зеркале плакала молодая и красивая Сакура. И почему-то от этой картины ей стало больно. Она вернулась с чертовой миссии, она вернулась из чертового сна. Идя за ним, самым сложным было верить во все, что она видела. Как он покупал еду в ресторанчике. И — банальные шарики, которых никогда не дарил ей. Она устала, она промокла и проголодалась, но как сумасшедшая суетливо следила за каждым его движением. Могла бы ловить его дыхание — ловила бы его и пересчитывала бы. Оказалось, что даже он может быть заботливым. Ласковым. И рука его — кроме резких движений по лицу — может и перебирать бархатистые лепестки цветов. Она молчала. Потому что он теперь шел по жилому кварталу, не замечая никого из прохожих. Не замечал он и ее, а может, просто делал вид, что не замечает. Она молчала. Потому что он распахнул дверь маленького саманного домика с дымящей трубой по-хозяйски, как, наверное, делал это часто. А она, его законная жена, кралась к ненавистному дому на цыпочках, как вор, у которого украли самое дорогое: без права на возвращение, но с надеждой. В зеркальной глади мокрого окна на нее смотрела Сакура. Та самая, что нечаянно выросла на мангровых болотах. А сквозь размытое бледное лицо, в глубину ее сознания проникал один-единственный жест — ее муж грубо срывает косодэ одним рывком, таким характерным ему и таким малознакомым для нее. Сакура в зеркале сползала по стене, как парализованная прекрасная старуха. Ломаются тонкие ее пальцы, которыми она все еще пытается сдержать безмолвный усталый крик в глубине своего горла. Ее муж целует кончики загрубелых пальцев, посасывает нижнюю губу, бесцельно и беспринципно блуждает по чужому телу, обсыпанному мукой и рисом, видимо в попытке приготовить обед. И в этом белом одеянье это тело напоминает Сакуре о ее собственной свадьбе, такой красивой и такой ненужной. Она не в силах досмотреть действо до конца. Она слишком слабая, сильная только в своей любви и своей ненависти. Когда она вернулась к ребенку, на огромном циферблате умирал час Дракона. Она молча сбросила плащ и молча зажгла лампу. Она продолжала молчать, потому что последнее, что она видела в том доме было заботливо прикрытое окно и знакомый до ужаса мокрый от пота и дождя футон. Господин Шестой Хокагэ, гребаная сучка, не изменил своих привычек. Небрежный, ласковый, любящий, но, оказывается, совсем не ее. Сакура не растет на мангровых болотах. Там для нее слишком мало солнца. Так говорил отец, надевая на голову единственной дочери узкий свадебный золотой обруч. В колыбели заплакал маленький сын, требуя свое законное молоко и тепло. Соскользнув по стене вниз, ловя губами остатки воздуха в большом доме мертвого великого рода, она спокойно слушала, как плачет тот, кто причинит еще больше боли кому-то, еще незнакомому ей. Это несправедливо, подумалось ей. Она сама загнала себя в болото, но она же и поможет себе выползти оттуда. Ей захотелось немного солнца, вместо дорогих ламп, которые не грели. Или просто покоя. Она помнила свою первую супружескую близость. Не из чувства прекрасного — просто от тоски. Можно ли назвать то, что между ними было два, три – всего пять раз до рождения сына – близостью? Можно ли назвать ее счастьем? Она смеясь, перегнулась через тонкие прутья колыбели, заставляя плачущего ребенка силой причинить ей боль своими острыми губами, давя его грудью, кормя его в последний раз грудью, от чего маленький будущий Саске задыхался и вместо плача она слышала резкий пронзительный крик, похожий на звук деревянной дудочки. Ее делают из слабой сакуры, выросшей на мангровых болотах. Клокочущий звук переполненного молоком горла в слепом аккомпанименте слабеньких ударов детских кулачков о деревянную колыбель торжественнен и глух в ослепительной темноте не ее дома. Она не хотела слышать его больше. Нагибаясь еще сильнее, еще дальше падая в ослепительную темноту пустующей колыбели, она глушит дыхание своего собственного ребенка, только чтобы больше не слышать, как где-то далеко Саске и Наруто достигают очередного оргазма. Она выключает свет, чтобы больше не беспокоить вечный сон маленького Учихи. Ее не беспокоят густые острые дорожки молока, текущие по дрожащему ее телу. Все становится плоским и бессмысленным в бледном утреннем свете. Спустя полтора часа, покидая свои мангровые болота, Сакура долго, не шевелясь, наблюдает, как в маленьком походном зеркальце умирает красивая женщина с самым звучным именем на свете.