Задувая свечи.

Поступая в один из лучших университетов Азии, Хон Джису искренне надеялся получить первоклассное образование и полагал, что после окончания с легкостью найдет себе работу в любом понравившемся предприятии. Подавая документы на факультет Государственного управления, Хон Джису верил, что будет усердно работать целыми днями и клятвенно обещал родителям во время учебы думать только об образовании. И это было бы весьма правильно, однако все пошло абсолютно иначе ровно с тех пор, как на пороге их — теперь уже общих квадратных метров — появился Он. Юн Джонхан учился на факультете связи и коммуникаций, являлся частью волейбольной команды университета, а вместе с тем причиной мокрых снов каждой второй девочки, среди которых каким-то образом и затесался Хон Джису. Было стыдно признаться в собственных чувствах и желаниях даже самому себе, именно поэтому Джису предпочитал молча продолжать наблюдать за предметом своего обожания, очаровательно улыбаясь и изображая самого лучшего на Свете друга. Только вот друзья не смотрели с такой заинтересованностью на чужую крепкую задницу в плотно прилегающих боксерах, не залипали на длинные, гибкие, но невероятные крепкие пальцы, накачанные руки и точеные линии ключиц. Друзьям не снились мокрые сны, и не хотелось трахнуть друга каждый чертов раз, когда он легонько похлопывал по плечу и улыбался так невероятно очаровательно, как не умел больше никто. Осознание окончательного пиздеца настало тогда, когда Хон Джису, прикрыв глаза и задувая свечи на свой девятнадцатый День Рождения, загадал секс с Юн Джонханом. С парнем, который находился рядом с ним вечерами, спал с ним в одной комнате, делился достаточно личными проблемами и целиком и полностью доверялся человеку, который мечтал о его, если не заднице, то члене — точно. И ему должно было быть стыдно, наверное, но… нет. Хон Джису не было стыдно ни капельки. Хон Джису не верил в сказки с исполнением сокровенных желаний, именно поэтому без каких-либо левых мыслей наблюдал за тем, как Джонхан быстро и уверенно напивался, чередуя напитки. В коньячных (ха, ирония) глазах его становилось все меньше здравого смысла, Юн все чаще смеялся без повода, а чуть погодя, когда они наконец остались в комнате вдвоем, неожиданно выдал то, что заставило как-то разом отрезветь тоже прилично набравшегося именинника.  — А ты красивый, Джису. Джису смотрел на него долгие пару мгновений, хлопая глазами, после чего склонил голову в бок, изучающее скользя взглядом по чужому лицу: по красивой линии скул, аккуратному носу, к пухловатым манящим губам и потрясающим глазам, которые блестели, то ли от выпитого, то ли еще от чего. Однако вместо всего того, что вертелось внутри, Джису как-то неожиданно грубо кинул в Юна то, что и в мыслях не было. — А ты нафига перекрасился, балбесина? Весь романтичный настрой Джонхана, казалось бы, разом улетучился. Он вдруг согнулся пополам и начал ржать так неистово, что из всего потока речи Джису понял только «Команда. Волейбол. Поспорил. Проиграли». А потом как-то разом выпрямился и посмотрел по-особенному обижено, чуть надувая губы и скрещивая крепкие руки на груди.  — Хочешь сказать, мне не идет? - Нет, что ты! — Джису как-то разом спохватился, принялся мотать головой, неуверенно ступая вперед. С движениями, казалось, алкоголь пошел по крови и начал действовать как-то уж совсем странно. — Ты прекрасен, Джонхан-а. Джонхан подвис на пару долгих мгновений, смотря на Джису: на его пухлые, соблазнительные губки, по которым тот только что, сам того не подозревая, слишком соблазнительно скользнул кончиком юркого язычка, а после и вовсе прихватил коротко нижнюю жемчужными зубками. Джонхану на мгновение показалось, что он задыхается. Внутри живота от чего-то скрутило, сплелось в узел и теперь болезненно тянуло вниз. На него так, наверное, действовал алкоголь. Иначе от чего же еще все это могло так неожиданно произойти? Джису тем временем сделал еще пару неловких шагов вперед и опустил ладонь на плечо Джонхана, вскидывая голову и заглядывая тому в глаза. И было в этом взгляде что-то такое невероятное, что Джонхан — натурал, честное слово! — вдруг подался вперед и прижался своими губами к чужим так, будто бы Джису — последнее, что есть в его жизни. Поцелуй вышел каким-то странным: мокрым, глубоким, пошлым, но в то же время таким неловким и нелепым, что, не будь они пьяны, было бы стыдно. Они стучались зубами, цепляли языки друг друга и как-то не вовремя пытались вздохнуть, не отрываясь. Получалось, откровенно говоря, хуево, но никого это особо и не волновало. Один поцелуй заменялся другим, руки Джису сами по себе опустились на чужие плечи, сжали их так, как хотелось уже очень давно. Крепкие руки Джонхана в ответ обхватили чужое тело, прижимая к себе непозволительно плотно, а неловкие шаги были направлены именно в сторону его кровати. Рухнули на нее они тоже вместе — Джису на спину, а Джонхан сверху, неловко придавливая, нависая и тут же упираясь коленями в постель. Прикосновения к чужому телу казались невероятными: ласковыми, обжигающими и такими чувственными одновременно, что отнимать ладони от чужой кожи казалось невыносимым. Поглаживания касались каждого участка кожи, забираясь все дальше и дальше, трогая все наглее, грубее, горячее. Первые прикосновения Джонхана к чужой груди казались какими-то неправильными, но такими желанными, что крышу сносило еще больше. Он, как-то совсем неловко стащил с барахтающегося в попытках помочь Джису футболку, откидывая в сторону и выпрямляясь, нависая над тем. Подхватил цепкими пальцами края собственной футболки и потянул выше, буквально по сантиметрам открывая кусочки потрясающего подтянутого тела, о котором так долго мечтал Джису. Джонхан плотно прижался своей грудью к чужой, вновь целуя губы, затем прикусил нижнюю и оттянул легко. Улыбнулся, отрываясь, и прижался теперь уже к подбородку, линии челюсти, опустился ниже, расцеловывая, оставляя россыпи, расцветающих алым, легких засосов, коснулся кадыка и легко укусил, скользнул кончиком языка мокро к линии по-девичьи хрупких ключиц. Джису же в ответ выгибался от движений весьма гибким, однако хрупким телом, подаваясь навстречу чужим губам и ладоням. Джонхан трогал его везде: Джису чувствовал это особенно ярко, когда движения становились на порядок грубее, и едва заметно улыбался, когда Юн вдруг вспоминал, что можно быть и немного нежнее. Впрочем, нежнее быть у него от этого все равно не выходило. Он плотно прижался к Джису уже через пару минут после того, как они оказались на кровати, а после уже и не думал отрываться: кусал, целовал, скользил языком, поглаживал пальцами, касался Джису там, где можно, а после затрагивал места, где, в принципе, нельзя. Джису, наверное, даже не заметил бы, как остался совсем без одежды, если бы в определенный момент Джонхан не осознал, что расстегнуть чужие штаны как-то слишком тяжело, когда ты под этим делом. С пуговицей он справлялся ровно три минуты, а после дернул штаны вместе с трусами вниз как-то особо нетерпеливо, неловко отодвигаясь назад. Все это вышло совсем не так красиво, как в эротических фильмах, где одежда сама с легкостью соскальзывает. Впрочем, это было уже не так уж и важно. Джису хотел Джонхана, а все эти мелочи — просто алкоголь. Хон был уверен, что первый их раз это все равно никаким образом не испортит. За всеми этими мыслями он как-то неловко пропустил тот момент, когда абсолютно обнаженным перед ним остался и сам Джонхан. Кислород будто разом выбили из легких. Такой невероятно красивый, крепкий, с намеками на рельефное тело, но без «перебора» в плане накачанности: крепкие, широкие плечи, потрясающие руки, светлая грудь с двумя пятнышками темных сосков и струящаяся ниже от пупка тонкая полоска блядской дорожки. Джису даже покраснел бы, если бы не был так пьян и раскован. Растянул его Джонхан, откровенно говоря, херово. Вместо смазки послужил массажный крем, который помогал, конечно, однако не был в состоянии полностью сгладить достаточно грубое проникновение длинных, крепких пальцев. Джонхан трогал изнутри его точно также, как и до этого касался кожи на груди или плечах: достаточно грубо для того, чтобы приносить легкую боль, но при этом сдержанно ровно настолько, чтобы боль эта оставалась в странных пропорциях с наслаждением. В тело проникал Джонхан нежнее. По напряженному лицу и плечам было видно, что дается это ему с трудом, однако и Джису оказалось не так уж и просто раскинуть ноги шире и принять в себя весьма внушительные размеры. Первые пару мгновений он ерзал задницей по простыне под собой и даже тихонько хныкал, стараясь все же свыкнуться с мыслью желанного члена глубоко внутри себя любимого. Первые пару толчков оказались какими-то совершенно неловкими, неудобными. Джонхан, казалось, примерялся, а Джису всеми силами старался устроиться удобнее: раскидывал ноги шире, затем скользил пятками по ткани под собой и совершенно не понимал, куда их, черт бы все побрал, пихать. Решил обе проблемы за раз Джонхан. Перехватил крепкими руками тонкие бедра, дернул и сжал крепче, закидывая себе на талию, а затем вдруг навалился сверху и принялся двигаться так чувственно и горячо, что Джису разом забыл и о неудобстве, и о переживаниях. Хон под Джонханом сжимал простыни изящными пальчиками, хватался за чужие широкие плечи, за высветленные волосы; широко распахивал ротик и стонал так сладко и мелодично, что Джонхан еще плотнее прижимался к нему, двигаясь ритмично, плавно, глубоко. Он плотно прижимался своим телом к чужому, зажав член Джису меж ними и заставляя того подаваться вперед с каждым новым движением, хвататься крепче, оставлять на плечах следы от коротких ногтей. Все это казалось сумасшествием: короткие поцелуи, сбиваемые горячим дыханием, тело Джонхана так близко, его губы, порхающие по шее и плечам, его руки, все еще крепко сжимающие бедра. А потом будто земля ушла из-под ног. У них обоих одновременно осталось все и абсолютно ничего: от неожиданно всепоглощающей тьмы перед глазами, до чужого голоса и сбившегося дыхания. От осознания конца, до чужих рук, все еще плотно прижимающих к себе. На утро Хон Джису с непередаваемым теплом в глазах смотрел на юношу, плотно обхватившего его кольцом рук. Джонхан был ангельски прекрасен, а светлые волосы лишь дополняли образ, который все же абсолютно не вязался с тем, как вел себя тот прошедшей ночью. Поясница нещадно ныла, простыни оказались не только испачканы, но и порваны, а Джису казалось, что ходить нормально он не сможет ближайшие пару дней — точно. И все же, желания сбываются. Особенно на День Рождения.