На тропе Апокалипсиса: Новая эра Отчуждения

      Иногда, когда на машине мы проезжаем детскую площадку, я завидую детям моего возраста, что так веселятся и качаются на качелях, совсем ни о чем не волнуясь. А иногда меня охватывает злость и обида, потому что я хотел бы сейчас оказаться на их месте. Иногда я виню их за то, что они беспристрастно смотрели новости дома с родителями о городе Стоклайн, пока я там со своими родными и друзьями выживал, придумывал план и лишь только мечтал обнять папу, которого уже никак не вернуть. А потом я понимаю, что винить кого-то из-за своих бед глупо и неправильно, но я ничего не могу с собой поделать. Поэтому я пытаюсь не смотреть в окна, когда мой шофер, специально приставленный мамой то ли для того, чтобы я не сбежал, то ли для моей же безопасности, вез меня через весь город на другую Базу. Базу, где обучают быть сильным. Быть живой машиной-убийцей.       Мама пытается впиться мне в доверие. Три года назад мне было восемь. Я был маленьким, но не глупым. Та комната, где я очнулся от заряда тока, стала моей комнатой. Теперь там больше не пахнет спиртом и лекарствами, а лишь только живой растительностью. Я обустроил ее так, как хотел, а мама даже не возражала. Никто на возражал. Теперь комната серая, а не белая, в ней стоят семь или больше горшков с разными цветами. Лилия, Ромашка, Гвоздика, Нарцисс, Примулы, Астра, Крокус. Эти цветы любили мои друзья, и если один из них завянет — завянет и память о друзьях. Я каждый день их поливаю, иногда даже разговариваю. Тихо, шепотом, чтобы никто нас не услышал.       Мама долго бегала вокруг меня, спрашивая о моих удобствах. Я в ответ молчал. Я молчал целых полгода, пока не почувствовал себя как дома. Не с мамой, а с цветами у меня в комнате на Базе. Цветы подсказали мне, что надо отдаться маме. Что надо жить такой жизнью, какой хочет она. И я сдался маме, а она отправила меня на подготовительную Базу, в группу где были сплошные новички. Таким же считали меня наши командир и тренер; новичок да и только, никуда не годен и худой. И в первый же день я уделал командира, сначала в тренировках, а потом словами. Его лицо запечаталось у меня в памяти навечно.       За год я выбился в лучших учеников старшей группы, а со мной вместе двое моих ровесников: Амайла и Винд. Девчонок тоже брали на подготовительную Базу, но не все из них доходили до конца. Из младшей группы каждый день вылетало по десять человек, и 99,9% из них — девчонки. Когда мы перешли в старшую группу, нам предложили придумать себе прозвища, чтобы было легче нас всех различать. Я назвался Переходягой. В группе никто не знает моего имени, кроме моих друзей.       Друзьями я успел обзавестись сразу после унижения командира, но то были не друзья, а восхитители. Наверное, его никто никогда не унижал до моего прихода, но и сам сэр Куин никого не унижал. Он ставился ко всем с некой строгостью и просто оставался командиром, давая указы направо и налево. Восхитителей нельзя было назвать друзьями, но двое из них общались со мной как с другим любым ребенком в группе. Мы вместе пробились в старшую группу, и с тех пор мы лучшие друзья.       С мамой я не разговариваю на свободные темы. Только про тренировки и новости. Каждый день она приходит ко мне в комнату вечером и говорит, что я молодец и хорошо держусь. Что я правильно поступил, что решил стать солдатом. А потом она уходит. Недавно я понял, что я бы этого не делал и не ездил на тренировки, будь я доволен своей жизнью. На грушах, турниках, в бегу, все время на протяжении тренировки я выпускаю свою злость и ярость, которые так долго во мне сидят.       Не было и дня, чтобы я не думал о прожитых последних днях в Стоклайне. Я хочу покинуть страну Морен, уехать куда-то далеко от сюда. Каждую ночь я со скорбью вспоминаю, какими были смелыми Астрид и Аделоа, какими мужественными были Забияка и Наташа, какими были веселыми Задирака и Сморкала, и каким хорошим братом был Иккинг. Каждую ночь я накапливаю злость.       Я знаю, что они что-то от меня скрывают. Что-то очень серьезное, чего мне нельзя узнать ни в коем случае, или до времени для этого. Каждый на Базе сюсюкается со мной, словно с младенцем, хотя я ни капли не похож на маленького. Из-за двух лет тренировок я накачался, вытянулся и лицом похож на пятнадцатилетнего. Иногда смотря в зеркало я вижу перед собой брата, а не себя. Они никогда не разговаривают со мной больше минуты. База состоит из пяти этажей. На нулевом есть лаборатория, куда меня не пускают. Я уверен, что-то, что от меня прячут, находится там.       Меня зовут Густав Кравц, мне одиннадцать лет. Три года назад я выжил, убежал от смерти. Я прожил Апокалипсис. Мои брат и сестра, все мои друзья — мертвы, а частичка меня вместе с ними. От меня пытаются что-то скрыть, но я скоро узнаю, что именно. Я обещаю.

***

      Я никогда не любил раннего утра. Мне всегда по душе была ночь. Она тихая, спокойная и красивая. А утро — начало выживания. Три года назад я о таком не думал, но сейчас все абсолютно иначе. Сейчас я стою в раздевалке, что так похожа на школьную, и натягиваю на себя майку болотного цвета. Я на Базе, и скоро начнутся тренировки. Во мне кипит невидимая злость. Я научился ее скрывать, чтобы не срываться на друзьях, и выпускать ее только после слов сэра Куина: «Доброе утро, солдаты! Старший отряд, двадцать кругов вокруг Базы!».       Когда мы сюда ехали в пять утра, на улице было сыро, холодно и туманно. Даже в машине я чувствовал тот холод с улицы, пусть даже работала печка. Конец осени в этом городе не всегда был так холоден, как сейчас. Проезжая детские площадки я закрывал глаза. Хоть там и не резвилась ребятня, но мне все равно было неприятно смотреть на пустующие качели.       Во всех ящиках на дверцах было зеркало во весь рост. Солдат или нет, вид должен быть подобающим. Но у меня зеркала не было. Я его разбил вдребезги еще на второй месяц моего прибывания на подготовительной Базе. Всякий раз, когда я смотрел в зеркало, я видел в нем Иккинга, не себя. Это было невыносимо, и чтоб окончательно не сойти с ума, я кулаком разбил хрупкий предмет. Меня долго отсчитывали, но и не настаивали ставить новое. Мама не платила штраф и что-то там еще, потому что это ее База. Две Базы — ее собственность.       Закрыв шкафчик, я собираюсь развернуться и поставить ногу на железную скамью, чтобы завязать шнурки на темных ботинках, но чьи-то руки закрывают мне глаза и я остаюсь на своем месте лицом к шкафчику. На ощупь чувствую, что руки девичьи, а тут и думать нечего. Здесь есть только одна девчонка, что со мной дружит, а не просто общается, поэтому я сжимаю ее руки в своих ладонях и одним резким движением уже смотрю на виновницу моей слепоты.       — Привет, Амайла, — говорю я.       В ответ она лишь хихикнула. Раздевалка здесь одна и для девчонок и парней, так что я и спрашивать не буду, что она здесь делает. Амайла очень необычная. Как характером, так и внешностью. У нее редкие пепельные длинные волосы, которые я еще ни разу не видел распущенными. На вопрос с рождения ли они у нее такие, она говорила, что да. Однажды она рассказала, что мама ей рассказывала легенду о Лунной девочке с такими же пепельными волосами, которая пожертвовала собой ради спасения людей и Луны. И ее мама утверждает, что Амайла — другая история этой девочки.       Подругу я за два года видел только в джинсах и батнике, а на тренировке в том же, в чем и сам хожу. Так что я не имею понятия, как она одевается при обычной жизни. Сейчас она стоит передо мной в широких штанах, выкрашенных в военный окрас, такая же парка, кепка, из-за которой не видно волос, и черные ботинки. Губы у нее тонкие фиолетового оттенка, а кожа слегка бледная. Глаза ярко-серые с голубыми бликами. Не то, чтобы я ее рассматривал, просто не заметить все это может только глупец.       — Привет, Густав, — улыбнулась она.       — Давно приехала? — завязывая шнурки на ботинках, спрашиваю я, смотря на нее исподлобья. Амайла все так же мило улыбается. Если быть честным, я ни за что в жизни не дал бы ей одиннадцать лет, а только пятнадцать или даже больше. Мне кажется, эти все тренировки показывают нас с другой стороны. Заставляют нас быть взрослыми как душой, так и внешностью.       — За полчаса до тебя, — самодовольно выпалила подруга, а потом закусив нижнюю губу, подняла руки на уровне груди и показала свои ладони, будто сдаваясь мне. — Я не подглядывала, только ждала, пока ты переоденешься!       — О, ну хорошо, — я напяливаю на себя парку военного окраса, как у Амайлы. Да и, в прочем, мы сейчас как близнецы одеты, мне осталась только кепка. — Теперь я буду спать спокойно, зная, что маньяк Амайла за мной не следит!       — Прекрати говорить таким голосом, Густав, — смеется Амайла.       — Так точно, сэр! — с серьезным лицом я отдаю честь подруге и разворачиваюсь на девяносто градусов.       Прямо передо мной со строгим взглядом стоит сэр Куин. Либо это его постоянное лицо, которое я никогда не замечал, либо это я его так рассердил своей глупой шуткой, которая была даже не шуткой с моим-то произношением. Я за три года ни разу не пошутил так, чтобы мне самому было смешно. Я стараюсь только для окружающих, не для себя. Мне не нужно себя обманывать в том, что все замечательно.       — Солдаты Переходяга и Лунница! — крикнул командир с таким тоном, будто это был приказ. Хотя, это и был приказ стать в шеренгу. Так мы и сделали с Амайлой, отдав честь.       — Есть, сэр! — в унисон крикнули мы. — Мы уже шли на тренировку, сэр! Простите за опоздание!       — Да какое там опоздание? До собрания еще десять минут. Я пришел сюда по другому поводу, — проговорил командир Куин, сложив руки за спиной. Его тон меня насторожил.       — По какому же, сэр? — с мольбой на лучшее, спросил я.       — Сегодня вы дежурите, солдаты! Вечером проведаю, за работу! — и не дав нам сказать и слова, он покидает раздевалку.       А мы с Амайлой стоим и пялимся то на друг друга, то туда, где секундой ранее стоял сэр Куин. Мы всегда пропускали дежурства с ней и с Виндом. Могли найти любую отмазку от этого дела в любое время. Но сейчас мы стояли как вкопанные. Голос командира не давал пошевелиться нам, будто парализовал нас. Но все же с этим нам стоит смириться, надо бы за эти два года хотя бы раз стать на дежурство. Обдумав все и обговорив, кто что первым делом будет делать, мы направляемся в корпус, а там через него пройдем на Базу, где и начнем работу.       — Помнишь ты обещал рассказать о тех фотографиях нарцисса у тебя в шкафчике? — неожиданно спросила Амайла, когда мы зашли на Базу. — Почему именно этот цветок?       — Его любимый цветок. Это мой старший брат, — уверенно ответил я, уняв всю боль от этих слов и резких воспоминаний. Я не боялся, что подруга сочтет меня за сумасшедшего от такого ответа. Мне было плевать.