Что нам предназначено

      Лето как обычно пролетело слишком быстро, оставив после себя слабое послевкусие соленого океана, нагретого под солнцем песка и чего-то алкогольного, что обычно подавалось в пляжных барах. Если честно, то большую часть каникул я даже не помню, либо был слишком пьян, либо дни были слишком похожи друг на друга, чтобы можно было хоть что-то запомнить. Однако же осень подкралась необычайно быстро, а я еще не успел прийти в себя от летнего отдыха, как уже две недели отходил на занятия в университет. И это было самым скучным, хоть и, безусловно, важным времяпрепровождением. А еще в этом году один из профильных предметов преподавался по субботам, как будто мало загруженных под завязку будних дней.       Сегодня была первая суббота, утро которой я провел скучая на занятиях. Домой я обычно хожу через парк, люди стараются обходить его стороной, он весь заросший и неухоженный, дорожки и тропинки уже давно позарастали, и считалось, что лучше сделать небольшой крюк, чем продираться сквозь заросли. Но меня это не останавливало, ведь эта дорога приближала меня к дому на целых десять минут. Я шел по наиболее протоптанной тропе, одновременно набирая в телефоне сообщение, в котором делился с друзьями планами на остаток дня, по сторонам я не глядел, да и нечего особо разглядывать было: одни деревья да кусты, изредка разбавленные еще не до конца поломанными скамейками и статуями, увитыми плющом или еще каким растением. И только поэтому я не заметил стоящего прямо посреди дороги парня и больно в него врезался, выронив при этом свой телефон. Пока я искал его в траве, парень даже не пошевелился, не отрываясь глядя куда-то вверх. При ближайшем рассмотрении он показался мне на пару лет постарше, немного повыше, темноволосый и насколько я мог разглядеть, с такими же темными, но пустыми, какими-то неживыми глазами. Вот только выглядел он слишком уж бледным и усталым.       — Прости, я тебя не заметил, — решил извиниться я, не столько ради приличия, сколько, чтобы нарушить гнетущую и пугающую меня тишину.       — Смотри, на дереве гнездо и уже вылупились птенцы, — произнес он после долгого молчания что-то совершенно странное, будто и не слышал моего извинения, оставаясь где-то на своей волне. Однако я как зачарованный встал рядом с ним и посмотрел на дерево, где действительно можно было заметить еще неоперившихся птенцов. В моей руке завибрировал телефон, оповещая о новом сообщении, но я даже не подумал открыть его, продолжая наблюдать и слушать моего странного собеседника.       — Совсем скоро они научатся летать, и смогут покинуть это место. Как бы я хотел научиться летать… — как-то особенно тяжело вздохнул он и впервые повернулся ко мне. Он улыбнулся, и глаза его на мгновение прояснились, отразив полную ясность разума и просто безграничную теплоту и доброту. Признаться до этого я слегка опасался его, приняв за сумасшедшего, но едва увидев эту улыбку, как у меня внутри что-то защемило, ощутимо кольнув в самое сердце. — Но не обращай на меня внимание. Я загораживаю тебе путь? Проходи.       Он сошел с тропы в сторону и теперь уже я стоял, словно повредился рассудком, пока в руке вновь не завибрировал телефон. Я легко тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и пошел дальше, напоследок неловко кивнув заинтересованно смотрящему на меня парню. Еще какое-то время я чувствовал спиной его взгляд, но тут дорожка вильнула в сторону и я с облегчением вздохнул. Это была слишком странная ситуация, поэтому я поскорее постарался о ней забыть.       Когда спустя неделю, после очередной субботней лекции, я шел домой своим привычным маршрутом, я даже не удивился, наткнувшись вновь на этого парня. В этот раз он сидел на одной из чудом уцелевших лавочек и, кажется, дремал. До сих пор не знаю, что именно меня дернуло подойти к нему, ведь мог же спокойно пройти мимо абсолютно незамеченным.       — Привет, — не ожидая сам от себя, поздоровался я. Он медленно, словно это ему давалось с большим трудом, приоткрыл глаза и внимательно посмотрел на меня. — Я врезался в тебя на прошлой неделе. Помнишь?       — О, привет, — в его взгляде мелькнуло смутное узнавание, и он вновь закрыл глаза, видимо не привык к собеседникам или просто попытался так от меня избавиться, но я в этот раз был настойчив. А все потому, что всю прошлую неделю, сколько не старался, так и не смог выбросить его из головы, его улыбка и тот недолгий осмысленный взгляд, так и стояли перед глазами.       — Можно присесть? — он лишь безразлично пожал плечами. — Меня, кстати, Лиам зовут.       — Скотт.       Какое-то время мы просто молча сидели, он по-прежнему дремал, а я собирался с мыслями, не зная как начать разговор, мне безумно хотелось познакомиться с этим человеком. Ситуацию спас именно он. Скотт как-то неоднозначно хмыкнул и слегка повернулся ко мне.       — Ты студент?       — Да, — я даже растерялся с начала, и ответ пришлось буквально выдавливать из себя.       — Вы учитесь в выходные?       — Только один предмет. Профессор слишком занят в другие дни, а он считается лучшим. Хочу стать прокурором однажды, — зачем-то добавил я, от радости, наверное.       — Почему не адвокатом? — поддержал разговор он.       — Защищать могут многие, даже сами подсудимые, если настолько в себе уверены. А вот хороших обвинителей для всяких подонков не так много.       — Преступления совершают не только плохие люди.       — Ну, я постараюсь быть объективным.       Он вновь мне улыбнулся и как в прошлый раз, я ощутил в груди то же покалывание.       — Ты часто здесь бываешь? — спросил я.       — Только в выходные.       — Где-то недалеко живешь? — мне невыносимо хотелось узнать о нем больше.       — Вроде того, — неопределенно ответил он и почему-то слегка поник. Я отчего-то растерялся, и Скотт опять перехватил инициативу.       Мы долго разговаривали, но в основном он расспрашивал обо мне: что-то про мою семью, об учебе, интересах. Впрочем, ни о чем особо личном мы не говорили, только общая информация, однако о нем самом я так почти ничего и не узнал. Лишь то, что он тоже был студентом, но учился на ветеринара, а еще немного занимается музыкой. Но, не смотря на это, в тот день я ушел более чем довольный проведенным с ним временем. На прощание я пообещал ему, что приду и на следующей неделе, на что Скотт опять лишь пожал плечами и почти незаметно улыбнулся, тем самым подпитывая мою решимость. Мне было непонятно, почему он так нехотя шел на контакт, ведь видно, что его заинтересовала наша беседа, и я смею надеяться, что ему приятно мое общество.       Спустя неделю я нашел его на той же лавочке, но в этот раз Скотт что-то писал в блокноте, иногда задумавшись, покусывая кончик карандаша. Он выглядел довольно мило и немного потерянно. А еще на этой неделе внешне он тоже стал выглядеть лучше — нет той бледности и усталости. Поздоровавшись, я уже без приглашения присел рядом, он только рассеянно кивнул и продолжил что-то сосредоточенно записывать. Мной вдруг овладело любопытство, тем не менее, напрямую я поинтересоваться постеснялся:       — Я не мешаю?       — Нет, — он поднял голову и, ухмыляясь, посмотрел на меня. — Пытаюсь написать новую песню, если тебе интересно.       — Прочтешь?       Похоже, эта просьба его удивила, он завис ненадолго, а я успел разволноваться и не раз обругать себя за несдержанность.       — Обычно я так не делаю, да еще толком не написал ничего… Если только пару строк:       «Когда я с высоты слышу голоса зовущие меня,       Чувствую дрожь под кожей;       Скоро я найду их. Здесь я все уже отдал…»*       — Эм, неплохо, — кажется, это не совсем то, что Скотт хотел услышать, и хоть внешне это на нем никак не отразилось, просто чувствовалось, как он напрягся. И я счел нужным подбодрить его начинания: - Ну, это всего лишь несколько строк, я уверен, что в контексте и с подходящей мелодией получится красивая песня.       — Тогда буду стараться, — но вместо того, чтобы продолжить писать, он закрыл блокнот и поднялся с лавки. — Не хочешь пройтись?       — С удовольствием.       С каждой нашей новой беседой, я проникался этим человеком все сильней и все больше осознавал, насколько мы с ним похожи. Нам нравится одинаковая музыка, мы смотрим одни и те же фильмы, ну, или не смотрим. Как оказалось, мы оба не видели ни одной части «Звездных войн» — был забавный момент, когда попытавшись пошутить услышанной где-то фразой из фильма, ни один из нас не понял юмора, и мы рассмеялись только из-за этого, дав себе обещание когда-нибудь вместе сесть и посмотреть все шесть частей. Но еще больше нас сближали похожие взгляды на жизнь, общение, отношения к друзьям и родственникам; у нас было общим видение идеального брака, семьи, любви. Но мы все также старались не касаться личных тем и только поэтому, я пропустил тот момент, когда мое любопытство к этому человеку, начало перерастать во влюбленность.       Прошел целый месяц с момента, когда я обнаружил свою влюбленность в Скотта, но так и не сделал ни единой попытки намекнуть об этом. А все потому, что была в нем некая отчужденность. Я видел, что ему нравится наше общение, наши субботние прогулки по парку, я видел его заинтересованность во мне и знал, почему он не подпускает меня ближе. Это была одна из тем вне нашего привычного обсуждения, но мне не нужно было об этом рассказывать, ведь то, что он болен, я знал с самой нашей первой встречи. Эта неестественная бледность, быстрая утомляемость или то, как его порой настигают приступы жуткого кашля. В одни дни он выглядел лучше и признаки болезни почти не просматривались, в иные — был настолько слаб, что порой терял сознание, просто сидя на лавочке.       Я же продолжал его тихо любить и ждать, что когда ему станет лучше, он сможет мне открыться и впустить меня в свою жизнь, и мы, наконец, покинем этот парк, чтобы отправиться на первое настоящее свидание. А пока мне хватало привычных заросших тропинок, нашей любимой лавочки и долгих разговоров на ней.       Вот и в эту субботу погода была отличная — было довольно жарко, учитывая, что на дворе уже вовсю стояла осень, — Скотт выглядел почти здоровым, и я решил побаловать его мороженым. Конечно, я не знал, чем именно он болен, но понадеялся, что от одного рожка хуже не будет. Скотт принял лакомство с благодарностью и радостью, словно длительное время не ел ничего подобного.       — Я почти закончил песню, — вдруг заговорил он.       — Так долго?       — Ну, я хотел, чтобы она соответствовала твоим словам. Не знаю, насколько она получилась идеальной, но мне бы хотелось, чтобы ты услышал ее первым.       Кажется, это было его первое проявление чувств ко мне за все время — он смутился и слегка покраснел. Меня же это подтолкнуло к более решительным действиям. И вместо слов, я неспешно потянулся к нему, еще ранее заметив на его лице следы от мороженого, и самыми кончиками пальцев аккуратно их стер. Он смотрел на меня как завороженный, но не попытался отпрянуть, тогда я, придвинувшись еще ближе, нежно прикоснулся к его губам своими. Он резко выдохнул, и звучало это так, словно он все же на что-то решился, и ответил на поцелуй. Сколько мы целовались — минуту, пять, десять, час или вечность, — не знаю, но мне этого показалось слишком мало. Нам пришлось прерваться из-за внезапного приступа кашля.       — Прости, — с трудом выдавил из себя Скотт, когда приступ прошел.       — Ничего, — утешая, я ласково провел ладонью по его щеке, но затем с моих губ сорвалось то, что я запретил себе говорить до тех пор, пока все не наладится. — Я люблю тебя.       Дальше случилось то, что еще долго преследовало меня в кошмарах — он с ужасом и таким неподдельным отчаянием от меня отшатнулся, практически слетев с лавки.       — Зачем? — я непонимающе на него уставился, кое-как справившись с шоком. — Это плохо, тебе не следовало…       — Если ты про свою болезнь, то я уже знаю. Меня это не остановило и в будущем тоже.       — Будущем… — он произнес это слово так, будто есть в нем что-то ироничное. — Все не так просто.       — Так объясни! — взорвался я. — Все это время мы ходили вокруг да около, а мне казалось, между нами что-то есть, больше чем просто дружба. Я хочу узнать.       Было видно, как в панике мечутся его мысли, как он разрывается между тем, чтобы мне все рассказать и страхом того, как я могу отреагировать.       — Ты прав, во всем. Но только из-за того, что ты мне стал небезразличен, я не могу… Мне нужно подумать. Прости.       И прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, Скотт подскочил и скрылся между деревьями так быстро, что я даже не разглядел в какую сторону он ушел. Сколько я еще просидел на той лавке, не помню, но солнце уже зашло и оставаться дальше, ждать, что он одумается и возможно вернется, становилось небезопасно. С наступлением темноты умерший днем парк, заполнялся не самыми примерными гражданами города. Я ушел, но всю следующую неделю я не переставал думать о нем, обо всей этой ситуации; прокручивал в голове разные варианты событий его возможных объяснений, но запутывался еще больше.       Но в субботу он не пришел. Впервые за все наше знакомство. Я опять прождал его до самого вечера на нашей излюбленной лавочке, изредка прогуливаясь привычным маршрутом, но он так и не появился. И через неделю тоже. Я переживал, не знал, что думать, неужели он все еще на меня в обиде? Но затем мне стало некогда о нем думать. В университете прибавилась нагрузка — лекции до вечера, курсовые, еще и практика на носу. А еще мне пришлось взять подработку, чтобы помочь родителям оплачивать учебу. Ненадолго, по их словам, но всего этого мне хватало, чтобы в голове постоянно билась лишь одна мысль — как бы не сдохнуть. Когда все более или менее встало на свои места, к своему стыду, я понял, что не был в парке почти месяц и еще больше не видел Скотта.       Субботы я ждал как второго пришествия, мне казалось, она не наступит никогда. И как же я был разочарован, когда снова его не обнаружил. Вот только в этот раз сдаваться я не спешил. Я знаю, что он болен, а значит вероятнее всего лежит в больнице, поэтому и гулять мог только по выходным из-за строгого графика. А раз предпочитал этот парк, значит больница где-то рядом. Проверив в телефоне карту, я обнаружил рядом два медицинских учреждения: одно, как раз городская клиническая больница, а второй — хоспис, но я даже думать себе запретил, что Скотт может быть там. Поэтому сразу же направился в больницу. В регистратуре сидела молоденькая хорошенькая девушка, и разговорить ее особых трудов не составило, вот только назвав нужное имя, она не смогла мне ничем помочь, пациент с таким именем в данный момент у них не числился. Первой реакцией была радость, ведь это могло означать, что он выздоровел и сейчас греет свое измученной болезнью тело где-нибудь на пляже под солнышком. Медленно, но все же радость уступила место панике и как это ни печально, здравому смыслу — скорее всего, Скотт был именно во втором месте.       Хоспис. Одно название уже вселяет тоску и безысходность, впрочем, именно таковым это место и было. И именно поэтому Скотт убежал от меня в прошлый раз, у него просто не было иного выхода, как нет и выбора. Здание было не слишком большим в три этажа, ухоженным на вид и совершенно не внушающее отчаяние. Сколько сил мне понадобилось, чтобы переступить порог, одному богу известно, еще столько же, чтобы пройти к стойке регистратуры. Внутри было все совершенно не так, как представлялось. Вокруг не было ни души, кроме женщины за стойкой, и ничем не пахло, кроме недавней уборки и слабого запаха лекарств.       — Сегодня нет посещений, — не слишком вежливо произнесла работница этого учреждения, едва меня заметив.       — Я здесь не за этим. Возможно, вы сможете мне помочь… — и я, с трудом выдавливая из себя каждое слово, произнес нужные мне имя и фамилию. Она даже не стала противиться и, набрав что-то у себя в компьютере, как-то сразу изменилась в лице.       — Ох, молодой человек, вы слишком припозднились. Он умер почти месяц назад…       Кажется, она говорила что-то еще, но после последних слов я больше ничего не слышал. Он умер. Умер. Месяц назад. Пока я был занят собой, забыв про всех и вся, его не стало. Мы так и не помирились. Не успели столько всего друг другу сказать. Он так и не успел дать мне послушать свою песню. Как я мог не прийти раньше! Это я виноват! Это моя вина!       Громкий хлопок, еще один и резкая боль на обеих щеках привели меня в чувство.       — Простите, но у вас был шок, — в голосе женщины не было ни капли извинения, только усталость, видимо сообщать подобные новости ей не впервой. Но так даже лучше. — Вот выпейте воды.       Я полностью на автомате взял протянутый стакан и влил воду в себя, легче мне не стало, я по-прежнему был в шоке и ступоре, только теперь мог слышать и видеть. Видеть, как женщина нагнулась куда-то под стойку и чем-то там несильно зашуршала.       — Вот, — протянула она мне небольшой сверток. — Это он отдал нам незадолго до смерти. Сказал, когда придет парень, похожий на вас, отдать ему это.       — Спасибо, — прохрипел я и трясущимися руками вскрыл конверт. В нем была пара наушников и плеер. Я поглядел на женщину за стойкой, но она уже занималась своими делами, и я поспешил уйти из этого страшного места.       Руки не слушались, тряслись в такт словам непрекращающимся в моей голове: он умер, умер, умер. Кое-как справившись, я включил запись и тут же услышал до боли и слез любимый голос:       «Я не знаю, как начать. То как мы расстались… это моя вина. Я лишь надеюсь, что эта запись мне не понадобится, и я успею сказать лично. Я тоже тебя люблю. Люблю, хоть и не должен. Люблю, зная, что это в итоге разобьет тебе сердце. Может это эгоистично, но я ни о чем не жалею. Эти последние недели, когда я встретил тебя, были самыми светлыми, самыми счастливыми в моей жизни за очень долгое время. Время. Это проклятое слово, все определяет в моей жизни, и боюсь, его у меня осталось не так много. Все что я хочу, это встретиться с тобой хотя бы еще раз и сказать все это не бездушному диктофону, а лично, глядя тебе прямо в глаза. Как же хочется вновь почувствовать твои объятия, твои поцелуи; увидеть твой любящий взгляд, твою теплую улыбку. Но я понимаю, что все это пустые мечты, нет у меня больше времени. Я умираю. Сейчас я могу лишь верить, что ты услышишь эту запись и поймешь, как на самом деле сильно я тебя любил, и буду любить, если на той стороне действительно что-то есть. Надеюсь, ты сможешь меня простить за мой эгоизм, ведь дальше ты последуешь один.       И еще. Я все же выполню свое обещание, ты первым и единственным услышишь мою последнюю песню…»       Я все еще стоял у дверей больницы, сил двигаться дальше попросту не было, как и желания. Я вдруг реально осознал, что он умер, и даже не знаю от чего, но вернуться и спросить я не мог — от этого мне будет еще больнее, хотя, кажется, больше уже некуда. И я просто стоял и смотрел в небо, где кружила одинокая птица, напоминая мне нашу первую встречу, когда он мечтал вот так же улететь. Смею надеяться, что его желание сбылось.       Его голос продолжал звучать в динамике, а из моих глаз текли слезы, я не пытался их остановить или стереть. В тот момент, моя душа болела, рвалась на части и сквозь слезы, медленно покидала тело. Продолжая смотреть в небо, я мечтал о дожде, чтобы его прохладные капли облегчили мои страдания и скрыли ненадолго мою боль и печаль. Я слушал его последнюю песню, и она была идеальна. Она — это Скотт, в каждом ее ноте:       «Лети, моя душа, лети к садам этой вселенной,       Вдаль от рек, вдаль от земли.       Лети к свету, где я найду свой уголок.       Эта дрожь, эта неосуществимая мечта.       Быть может там будет то, о чем я мечтаю,       То великое, чему нет имени здесь…»       Спи спокойно, любовь моя. Возможно, в следующей жизни, судьба будет к нам более благосклонна.