76-ые Голодные Игры.

"...Огастус Уотерс сунул руку в карман и вытащил, не поверите, пачку сигарет. Открыв пачку, он сунул сигарету в рот. - Ты что, серьезно? - спросила я. - Возомнил, что это круто? Боже мой, ты только что все испортил! - А что все? - спросил он, поворачиваясь ко мне. Незажженная сигарета свисала из неулыбающегося уголка его рта. - Все - это когда парень, не лишенный ума и привлекательности, по крайней мере на первый взгляд, смотрит на меня недопустимым образом, указывает на неверное истолкование буквальности, сравнивает меня с актрисами, приглашает посмотреть кино к себе домой, но без гамартии нет человека, и ты, блин, несмотря на то что у тебя проклятый рак, отдаешь деньги табачной компании в обмен на возможность получить другую разновидность рака. О Боже! Позволь тебя заверить: невозможность вздохнуть полной грудью ОЧЕНЬ ДЕРЬМОВАЯ ШТУКА! Ты меня совершенно разочаровал. - Что такое гамартия? - спросил он, все еще держа сигарету губами. Подбородок у него напрягся. К сожалению, у него прекрасный волевой подбородок. - Фатальный изъян, - объяснила я, отворачиваясь. Я отошла к обочине, оставив Огастуса Уотерса позади, и услышала, как на улице сорвалась с места машина. Мать, кто же еще. Ждала, пока я заведу друзей. Меня посетило странное чувство - разочарование пополам с негодованием, затопляющее изнутри. Я даже точно не назову это чувство, скажу лишь, что его было много; мне одновременно хотелось поцеловать Огастуса Уотерса и заменить свои легкие на здоровые, которые дышат. Я стояла на краю тротуара в своих кедах, прикованная к тележке с баллоном кислорода, как каторжник к ядру. Когда мать уже подъезжала, я почувствовала, как кто-то схватил меня за руку. Руку я выдернула, но обернулась. - Они не убивают, если их не зажигать, - сказал Огастус, когда мать затормозила у обочины. - А я в жизни ни одной не зажигал. Это метафора, вот смотри: ты держишь в зубах смертельно опасную дрянь, но не даешь ей возможности выполнить свое смертоносное предназначение. - Метафора? - засомневалась я. Мать ждала, не выключая двигатель. - Метафора, - подтвердил Огастус. - Ты выбираешь линию поведения на основании метафорического резонанса? - предположила я. - О да, - улыбнулся он широко, искренне и настояще. — Я очень верю в метафоры, Хейзел Грейс." - Вот видишь, курение - это плохо, - сказала я после того, как Огастус пояснил метафору. Эрик закатил глаза и ничего не ответил. Мы продолжили смотреть. Фильм для того, чтобы понять, что значит любить, это на самом деле то, от чего нужно отталкиваться. Довольно длинный фильм. Эрик подвинулся ближе. Хэй, зачем?! Я не стала отодвигаться, посмотрим, что будет дальше. " - Должен сказать, - с акцентом говорил по-английски Отто Франк в видеофильме, - что я был немало удивлен глубиной мыслей Анны. И мы поцеловались. Моя рука отпустила тележку с кислородом и обняла Гаса за шею, а он подтянул меня за талию, заставив привстать на цыпочки. Когда его приоткрытые губы коснулись моих, я почувствовала, что задыхаюсь новым и приятным способом. Все вокруг нас исчезло, и я несколько странных мгновений любила свое тело: этот изъеденный раком космический костюм, который несколько лет на себе таскаю, вдруг показался мне стоящим потраченных усилий, легочных дренажей, центральных катетеров и бесконечного предательства со стороны собственного организма в виде метастазов. - Это была совсем другая Анна, которую я не знал. Внешне дочь никогда не проявляла своих чувств, - сказал Отто Франк. Поцелуй длился вечно. Отто Франк за моей спиной продолжал говорить: - Отсюда я делаю вывод - я ведь был в очень доверительных отношениях с Анной, - что многие родители не знают своих детей. Я вдруг поняла, что глаза у меня закрыты, и поспешила их открыть. Огастус смотрел на меня. Его голубые глаза были совсем близко к моим, ближе, чем когда-либо, а за ним в три ряда стояли остальные посетители, практически взяв нас в кольцо. Я решила, что они рассержены. Шокированы. Ах, эти подростки со своими гормонами! Надо же, милуются перед экраном, где дрожащим голосом вещает потерявший детей отец! Я отодвинулась от Огастуса и уставилась на свои кеды. Он коснулся губами моего лба. И вдруг вокруг начали хлопать. Все посетители, все эти взрослые зааплодировали, а один крикнул «Браво!» с европейским акцентом. Огастус, улыбаясь, поклонился. Я со смехом сделала крошечный реверанс, встреченный новым взрывом аплодисментов." Вдруг Эрик повернул мое лицо к себе и поцеловал, чего я уж точно не ожидала. Я не отталкивала его, даже ответила ему. Я не пойму, Что же творится в душе... Люблю тебя? Я не могу, Ведь ты мой враг, И ненавидеть я тебя должна, Но не могу... Люблю, люблю... Как Огастус метафоры любит, Так сердце тебя не забудет, Надеюсь, они пощадят Наши сердца, Любовью наполненные... И Китнисс поймет, Хоть прием ей знаком... Пойми, ну люблю я его... Вскоре, он отстранился и посмотрел мне в глаза. Я утопаю в их серой глубине... Спасите! Мы просто смотрим друг другу в глаза, как вдруг он снова меня целует, менее неуверенно, более нежно. Люблю? Нет, не могу. Не хотела, не разбей мне сердце, как он, пожалуйста. Я не выживу... Мое сердце итак склеено из миллионов осколков, сможешь ли ты срастить их, вот в чем вопрос... Сумей, прошу, мне надоело чувствовать ту боль, что делает меня сильнее. Я пыталась ее забыть, но "Боль хочет, чтобы ее чувствовали..." " Без боли как бы познали мы радость?" Сравнить бы было не с чем. Любовь... Познать ее не каждому дано. Ее я научилась узнавать из тысячи других, неведомых мне, чувств. После него в нее давно не верю Вот Айзека слова: "- Но я верю в настоящую любовь, понимаешь? Люди теряют глаза, заболевают черт-те чем, но у каждого должна быть настоящая любовь, которая длится минимум до конца жизни!" Он прав, безумно прав, но я не верю. Не верю, вот и все. Когда мы прекратили целоваться, я ушла в свою комнату, мне нужно было подумать обо всем этом...