Я боюсь сказать, что умираю

«Если бы то, что я чувствую, равномерно разделить между всеми людьми, на свете не было бы ни одного улыбающегося лица». — Авраам Линкольн. Тридцать три… тридцать четыре… тридцать пять… тридцать шесть… Ладонь прижимается к грудной клетке, словно бессмысленно пытаясь согреть что-то давно остывшее. Биение быстрое, даже слишком, будто скулящее сердце всеми силами пытается выбраться из гниющего тела. Солнечные отблески от окна напротив пятиэтажки оранжевым цветом ползут по потрескавшейся штукатурке потолка. Каждая трещина на ней выгравирована в моей памяти унылыми узорами. Это так странно — осознавать, что вот ты здесь, но одновременно не здесь. Вот ты мертв, но продолжаешь выдыхать углекислый газ. Если плотно заткнуть все щели в квартире, то сколько пройдёт времени, прежде чем в ней совсем не останется кислорода? Растений в горшках с землей, слава богу, нет. Они бы завяли после первой недели жизни у меня. Безответственность давно граничит с похуизмом. Слава Богу? Губы трогает еле уловимая усмешка. Когда я только строила шалаши на гаражах, мне навязали Бога, объяснив, что должна в Него верить, и тогда Он поможет во всём. В десять я загадывала желание — хотела звездную славу — у Него, когда волан застревал на ракетке. В четырнадцать моя мольба о помощи тонула в промокшей от слёз подушке. В семнадцать я мысленно, но уже вяло торговалась с Ним, в основном, когда наступал лютый пиздец. Что-то типа: «Слушай, давай мать перестанет болеть, и за это ты добавишь мне ещё какой-нибудь хуйни» или «Я кормлю бездомных кошек, разве не заслужила любви от кого-нибудь?», или так «Да дай ты мне уже эту работу, я не буду материться целый месяц… Что? Не катит? Ну, тогда пусть потеряется моя любимая подвеска». В девятнадцать хриплый смех, вырывающийся из горла, прилипал к влажным пальцам, подпирающим мой подбородок, от чтения чёрного юмора и ругательств в Его адрес из интернета. Вскоре я уже произносила имена божеств, как ругательства. С атеизмом жить спокойнее и справедливее, ведь в случае неудачи или горя никого не обвинить, в том числе и себя. Тишина забивается в самую глотку, стискивает горло и отдаётся звоном в ушах. Жёсткий облезлый пол больно давит на затылок, я чуть поворачиваю голову вбок. На мне только чёрные трусы, а потому прохлада августовского вечера из приоткрытой форточки перебирает каждую выступившую мурашку на коже. Вдоль худощавого тела тонкие бледные руки, испещрённые голубыми венами. Некрасивая, знаю. Темные соски затвердели, очерчивая небольшие «яблочные» формы груди. Немытые больше недели волосы, разметавшись вокруг сосульками, блестят в сумеречном свете из окна. На потемневших со временем обоях стен живут мои невидимые чудовища — единственные, кто всегда со мной. Ласковыми глазами они смотрят, смотрят и смотрят на меня… Внезапно пальцы рук сводит судорогой, заставляя их подрагивать, будто тронутые током. Сжимаю и разжимаю их, пока покалывание не проходит, оставляя после себя холод. Я боюсь сказать, что умираю. Это не больно. Просто ты не чувствуешь себя. Совсем. Не знаю, когда это началось. Мне кажется, что так было всегда. Но это не так. По всей моей спальне развешаны детские фотографии, уголок к уголку, не оставляя свободного места на четырёх стенах. Если сложить их все вместе, то получится примерно тринадцать стопок размером с кулак. Каждое утро я открываю глаза, моргаю и смотрю на стены. Как в известной подписи прошлого поколения: «Здесь была… моя жизнь». Разглядываю их и прислушиваюсь к себе. Вспомню себя или нет? Раньше мне удавалось прийти в себя на некоторое время, но последние полтора года я ничего не чувствую. Кончиком языка лениво провожу по внутренней стороне передних зубов. Визитка с номером личного психотерапевта покоится в мусорном ведре вместе с откушенной всего раз плиткой шоколада и другими отходами. Не нужны мне бесполезные разговоры «по душам» с лживо-внимательным взглядом. Настолько себя вывернула, что мне никто ничего нового не скажет. Так же, как и лекарства от депрессии, которые стимулируют радость. Зачем мне искусственное счастье, вредящее моему слабому здоровью? Диагноз — клиническая депрессия. Ты можешь не заметить, как в какой-то момент твоей жизни впервые пятнаешься ею цвета нефти. Это может быть чья-то смерть, регулярные скандалы с семьей, физическое насилие, издевательства со стороны сверстников, предательства от близких, глубокое разочарование или раннее взросление. Сначала ты постоянно плачешь от боли, несчастья, неудач и часто пребываешь в плохом настроении. Одиночество за одиночеством на внутреннем и внешнем уровне. И ты начинаешь смиряться со всем, учиться жить в личному аду, а чёрное пятно всё расползается. Потом пышными лепестками проявляются симптомы средней депрессии — психозы, истерики, апатия. С каждым днем ты, не замечая этого, становишься все темнее и темнее. Больше везёт тем людям с твердым разумом, которые путём долгих самоанализов пришли к осознанию своей депрессии. Клиническая депрессия — это болезнь, по тяжести сравнимая с физической. Но толку от понимания собственной болезни? Ты просто вновь плачешь от боли, но уже с «достойным» поводом. Это немного похоже на то, как нынешнее поколение мейнстримует с депрессией, идеализируя её и возводя на пьедестал романтики. По-настоящему больные депрессией — даже с твёрдым разумом — не понимают, что усугубляют своё состояние, позволяя добивать себя грустной музыкой и безысходностью положения. Им нравится собственное открытие — тонуть в океане грусти. Не исключается возможность, что меланхоличность у человека совсем не связана с депрессией. В скором времени подобного «плавания», ты начинаешь задыхаться и идти ко дну. Вот тогда и срабатывается мощный инстинкт самосохранения. Ты выныриваешь изо всех сил, жадно глотая воздух, и пытаешься что-то изменить в своей жизни, прекратить эту убивающую тебя боль. Такие моменты я называю кратковременным просветлением разума, когда ты здраво оцениваешь всё, что происходит вокруг тебя. Что ты видишь, находясь в просветлении? Разваленную на руинах собственную жизнь. Оно и понятно, ведь когда ты в последний раз ремонтировал её? А самое главное — возможно ли это теперь? Эта картина реальности пугает, заставляет панику с удвоенной силой течь по венам. Появляется сильное желание спрятаться под одеялом и никогда не видеть то, что разрушилось само нечаянно. Одни так и сделают, они сядут за интернет, возьмут в руки книгу, включат телевизор и погрузятся в иллюзию. А другие будут искать выходы из сложившейся ситуации, сжимая кулаки за спиной и обещая себе, что зубами вгрызутся в эту жизнь. Назло всем или ради себя самого. Люди сами по себе существа социальные и одиночество является для любого человека страхом номер один. Из-за этого выходят замуж за нелюбимых, поддерживают общение с неинтересными и соглашаются на всё без разбору, лишь бы заполнить пустоту внутри себя. После встреч со случайными людьми и совершения прежних любимых дел, ты с ужасом обнаружишь, что всё это не приносит тебе ни капельки удовольствия. С неверием «ощупываешь» себя, пытаясь понять — это что, всё? Так будет всегда? Что делать? И ты не знаешь, что делать, но продолжаешь бороться, трепыхаться, потому что организм жаждет жить. Сначала дерёшься с собой и жизнью с ослиным упрямством, но потом постепенно теряешь хватку. Поражение за поражением оставляют на твоём теле смешные синяки, ведь как в стихе Ахматовой: «Так много камней брошено в меня, что ни один из них уже не страшен…». Суицидальные мысли, не отпускавшие с середины болезни, крепнут с каждой ночью и подобно воронам кружатся над тобой везде. Твои движения становятся медлительными, не хватает сил даже на то, чтобы помыть посуду. Боль временами одерживает победу над разумом, и ты в мельчайших деталях представляешь, как сбрасываешься с крыши многоэтажки. Но романтизация суицида быстро рассеется, когда перед глазами замелькают фотографии безобразных трупов, навсегда застывшие аккаунты самоубийц в социальных сетях и очевидное равнодушие общества после твоей смерти. Смерть перестанет тебе казаться привлекательной, в ней ты увидишь лишь жалкого себя, неспособного влачить существование в этом мире. Тебе станет тошно и невыносимо холодно, остро захочется тепла, объятия и искреннего шепота «Я рядом». Но никого не будет. Никого, кроме тебя самого. Так или иначе, твоя жизнь тесно переплетется со смертью. Ты встанешь на грань жизни и смерти. Равнодушие и жестокость в твоих спокойных глазах, когда ты будешь просматривать видеоролики с реальными убийствами и несчастными случаями. Удовлетворение как еле уловимое тепло коснётся сердца, когда парня на видео насмерть сбивает автомобиль или педофил насилует девочку. А в какой-то момент вдруг поймёшь, что не будь закона, ты мог бы убить кого-нибудь. Наверное, так становятся маньяками, убийцами или стреляют в одноклассников из охотничьего ружья. Спрашиваешь себя, что со мной? Отметаешь мысль обыкновенным «Общество довело». Хорошее поведение, мораль, правила — всё это уничтожается под натиском огромного и толстого, который ты кладёшь на всё вокруг. Наконец, наступает такой момент, когда ты выдыхаешь остатки тепла из лёгких. Это может случиться совсем неожиданно, банально, неромантично и где угодно. Ты сидишь в недорогом кафе на третьем этаже торгового центра и перед тобой блюдо вкусной еды. Разглядываешь через панорамное окно оживленную улицу, похожую на игрушечный набор для семилетнего мальчика. Миниатюрные люди, цветные машины, высотные здания. Отправляешь кусочек запеченной курицы себе в рот, жуёшь, жуёшь… и металлическая вилка звякает о тарелку. С особой ясностью вдруг понимаешь, что это всё. Чёрное пятно, которое в течение долгих лет аккуратно и неизбежно поражало клетку за клеткой мозга, разрушило твою личность. Больше нечего спасать в тебе. На смену постоянной раздирающей все внутренности боли приходит долгожданное спокойствие. Ценой смерти твоей личности. Ты ощущаешь, как она корчится, разлагается, отпуская последние воспоминания о том, что ты когда-то жил, но всё это происходит уже под каким-то неведомым анестетиком. Тебе не больно и не холодно. Тебе всё равно. Настолько, что ты можешь сейчас выйти и под какую-нибудь дорогую иномарку. Останавливает разум, который из последних сил посылает сигналы о сопротивлении. Ты моргаешь, вонзаешь вилку в мясо и отправляешь в рот. Никогда, слышишь, никогда не говори о своей депрессии кому-нибудь. Люди, не страдающие ею, не поймут тебя и будут выдавать что-то вроде: «Не грусти», «Забей», «Всё будет хорошо». Люди обычно, узнав об этой болезни, вскоре не желают продолжать общение с «пустым» человеком. Их можно понять, не вини их. И тогда остается только одно — лепить на свою фантазию собственную маску, под которой будешь выходить на улицу. Это необходимая обязанность или формальность — скрывать себя. За один день среднестатический человек видит примерно триста-пятьсот незнакомых людей. Чужие лица забываются в памяти мгновенно или спустя два-три шага вперед. Мёртвых среди живых различить трудно, потому что они одинаковы поведением, вышколенным так, что не подловить, не понять. Эти живые трупы прячутся за масками с застывшими улыбками в целях собственной безопасности, ведь инстинкты самосохранения функционируют до тех пор, пока не погаснет сознание. А другие, со слабым разумом, не сумевшие совладать с собой и спрятаться … лежат в психиатрических больницах или на дне реки. Ампутация чувств, выжранный разум и полное онемение сердца. Я не чувствую себя. Совсем. Стены потемнели, вырисовывая очертания невидимых чудовищ. Комната погружена в жёлтую полутьму, благодаря одинокому фонарю с улицы. Темноты я всё равно не боюсь. Какой смысл бояться тех, кто стоит за ней, когда меня вообще нет. Тело холодное, словно из морга. Набираю в грудь побольше воздуха, открываю рот с потрескавшимися губами и беззвучно кричу. На выдохе правую щеку обжигает собственная ладонь, затем со всей силы ударяю левую. Быстрые, злые, больные шлепки рассекают застывшую тишину. Поднимайся, мразь! Поднимайся, я сказала! Мысленно кричу, давая себе пощечину вновь и вновь. Останавливаюсь, когда перестаю что-либо видеть из-за слёз. Щеки полыхают, кровь горячо бежит по телу, невидимые чудовища отпускают меня. Всего лишь на время. Я знаю, что на самом деле они живут за стенами моих глаз. Медленно переворачиваюсь на бок, опираюсь ладонями об пол и заставляю себя подняться — удается лишь с третьей попытки. На нетвердых ногах добираюсь до ванной комнаты, яркий свет слепит меня на мгновение. Замираю у бортика ванны, полной тёплой воды. Люди придумали Бога и религию, потому что наука не смогла дать точного опредления смысла жизни. Те люди, которые пытаются «оживить» мертвых, дать им надежду и волю к жизни, сами никогда не теряли смысла существовать или же притворялись, что испытывали это. В неврологии считают, что из-за сильного удара по психике человека, при которой его мозг не способен вылечить самого себя, возникает постоянно усиливающийся когнитивный диссонанс. После которого мозг не может ничего придумать, кроме как давать команду на самоуничтожение. И человеку, намеренному реально совершить самоубийство, уже ничего не поможет. А если заставить его жить дальше, то он проведет остаток своей жизни в мучении или же сообразит «засыпать» под алкоголем или наркотиками. Схватившись руками за эмалированный выступ, я погружаюсь в воду до основания шеи. С фырканьем отклоняю голову назад, когда кислорода больше не остается в лёгких. Шарю по грязной раковине и вытаскиваю из кучи пустых и полупустых косметических упаковок шампунь. Лью на голову и начинаю с остервенением мыть до щипания в глазах. Опускаюсь вновь в воду, споласкивая волосы. Мягкое на ощупь полотенце на плечах мимолетно возвращает мне давно забытое чувство. Забота. С противным скрежетом закрываю кран льющейся воды, рву туалетную бумагу и обматываю ею бритву, взятую с края бортика. В шестой раз кладу обратно бритву на полку. Насколько же ещё меня хватит. Щелкаю выключателем в ванной и включаю свет на кухне. Я боюсь сказать, что умираю. Нет, это не больно.