Sand in my shoes

Они в одном из бесчисленных заброшенных залов верхнего уровня — трещины в потолке, наметённый с поверхности песок по углам, сухой прогретый воздух; тут явно давно никто не появлялся, пыль на полу не тронута, на стенах нет граффити. Хорошее, уединённое место. — Тебе нужно снять этот твой балахон, — командует Симон. Симон считает, что лучшее, что он умеет делать — это командовать, и ещё драться, и лазать по сколам на колоннах, взбираясь на самый верх с обезьяньей ловкостью. Иисус считает, что лучшее — это его улыбка, но не спорит, он никогда не спорит, он и сейчас стягивает с себя одежды, потому что надо — значит, надо, и он обещал Симону час своего безраздельного внимания, а это предполагает, что он будет подчиняться. Симон немного дуется; Иисус знает, что виной тому его улыбка, Иуда говорит, он с ней похож на родителя, которого умиляет возня малышей у него в ногах, но он ничего не может поделать, если его правда умиляет — всё: солнечный свет, прозрачный воздух, отросшие тёмные корни выжженной каким-то отбеливателем причёски Симона. — На позицию, — у Симона в голосе всё ещё металлические нотки, он в майке защитного цвета, его джинсы — в засохшей грязи и пятнах крови, его военные ботинки сбиты на носах. Иисус босой и простоволосый, абсолютно незащищённый перед ним. Он не боится, а вот Симон кривится, подходит ближе, берёт его свободно висящие руки в свои, заставляет поднять их на уровень груди, согнуть, прижать локти к бокам; Симон немного пахнет потом, немного — дымом, Иисус вдыхает поглубже. — Предположим, враг подошёл к тебе вот так, — Симон обходит его кругом, потом беззвучно бросается и перехватывает — Иисус успевает увидеть только взметнувшуюся под его ногами пыль. Она зависает в воздухе, золотится вокруг них в столбах света, Симон в этом блеске похож на ангела господня, пламенного и яркого. — Что будешь делать? — Я могу его обнять, — радушно предлагает Иисус. Симон рычит, Иисус не может сдержать смешок и получает короткий подзатыльник — Симон потом моргает виновато и немного испуганно, но Иисус только улыбается шире, потому что Симон привык так делать со своими ребятами, и Иисусу приятно входить в их число. — Будь серьёзен, — руки возвращаются, одна на его талию, вторая на запястья. — Если тебя схватили со спины, первое, что ты должен сделать — лягнуть в голень. Попробуй. Иисус честно пытается. Гримаса на лице Симона неописуема, ему словно больно на это смотреть. — Бить, ты должен бить, а не гладить! Тебе нужны ботинки вроде моих. Может, хоть это поможет, — ворчит он, пока Иисус пытается сделать вид, что чувствует себя виноватым за то, что его натуре противно касаться другого человека иначе, чем с любовью. — Ладно, хорошо, это не работает. Второй вариант — ты должен ударить меня затылком в лицо. Совсем хорошо, если сломаешь мне нос. — Я не хочу ломать твой нос, — кротко говорит Иисус. — Мне нравится твой нос. Он красивый. — Иисус! — Симон всплёскивает руками совсем как Иуда. Глаза у него на солнце прозрачные и такие чистые, Иисус мог бы провести весь этот час, просто любуясь ими, любуясь Симоном, любуясь тем, как тот полутанцует-полутренируется, приседая, выгибаясь и вскидываясь в одном ему слышном ритме. Но этот час не для него, а для Симона, и потому он дёргает головой и попадает затылком куда-то ему в подбородок, потом — в губы, а на третий раз промахивается совсем. — Уже лучше, — Симон явно врёт, но Иисус ценит его сдержанную попытку ободрить. — Ты понял принцип. Давай вторую ситуацию, — он отпускает его талию, чтобы теперь встать перед ним, положить ладони на голые плечи и крепко, с намёком сжать. — Итак, на тебя нападают спереди. Что ты будешь делать? Если ты заикнёшься про объятья, я уроню тебя на пол, имей в виду. — Позову тебя? — Иисус улыбается снова, но улыбка гаснет, когда Симон поджимает губы так, что они белеют и становятся тоньше нитки. Это непривычно и немного страшно, будто из помещения разом вытянули всё тепло, будто Симон был самим солнцем, и оно вдруг решило, что не хочет больше светить. Симон не из тех людей, которых часто можно увидеть с болезненной гримасой на лице, он как-то раз хохотал, пока ему перематывали сломанные рёбра; Иисусу стыдно, что он так его задел, но извиниться он не успевает. — Меня, — говорит Симон тихо и чётко, взяв в ладони его лицо, и мозолистые пальцы гладят ему нежные местечки под мочками ушей, — может не быть рядом. Если они добрались до тебя, скорее всего, это значит, что я уже мёртв. Ты понимаешь? Иисус опускает глаза, обожжённый и растерянный внезапно потемневшим взглядом, и сжимает пальцами чужие запястья, и целует сильные, тёплые руки с огрубевшей от драк и тяжёлой работы кожей — сначала одну раскрытую ладонь, потом вторую, пока Симон не выдыхает коротко и не выворачивается из его хватки. Он понимает. Каждый говорит «я люблю тебя» по-своему. — Покажи мне, что делать, если на меня напали спереди, — покладисто просит Иисус, его взгляд под пушистыми ресницами полон вины и спокойной небесной синевы. Симон слабо дёргает уголками губ, потом плечами, потом снова отходит на приличное расстояние. — Тебе не помешало бы обстричься, — сообщает он задумчиво, будто мгновение назад и не выглядел так, словно истекает кровью на каждом слове. — Эти лохмы так и просятся в чью-то жадную ладонь. — Через мой труп, — Иисус отвечает со смертельной серьёзностью. Симон озорно усмехается, прежде чем делает рывок; миг, и они катятся в пыли, обдирая об плиты плечи, и солнце щедро золотит их кожу, и волосы, и смех.