Видимость

Николь любит ярко-оранжевый цвет. Об этом говорят её покрытые лаком ногти. Замечать что-то и делать выводы, это он и умеет. С логикой не поспоришь, а если и найдётся в свете такой глупец, то скоро пожалеет, сдаваясь перед собственной нелогичностью. Что ещё относится к логике, так проценты, выражая возможную точность чужих суждений. И хватает беглого взгляда, чтобы понять самую близкую вероятность, оценить её шансы и каждое из последствий. Куромаку косится на неё, наблюдая за покачивающейся на женской ступне туфлей. – Какова удача следующего эксперимента? – скребя по столу ногтями, спрашивает Николь. – Понятие удачи лишь определённый цикл событий, подобающий людям и ими же так и названный, – приподнимает бровь, смотря на неё, он и ловит на себе полный надежды взгляд. – Но если ты хочешь так это называть… Хм, я бы сказал, что спорно. Людской мир отличается от карточного. Технологиями и тем, что всё, казавшееся в то время попросту невозможным, теперь – в этой кладези информации – реально. И поэтому Куромаку смотрит через стёкла своих очков на Николь, запивая надуманную усталость кофе. Если масть не становится козырной, то не может влиять на какую-либо другую. Таковы законы их карточного мира. Но сейчас они все – люди, на них одежда, на которую влияет время, которая сминается, впитывает запах. Люди, с их множеством привычек и странными повадками. Люди, которым не нужна особенная причина для взаимодействия. Куромаку чуть раздражённо прижимает пальцами её ладонь к столу, сталкиваясь с Николь взглядом. Она бегает глазами удивлённо и как-то взволнованно по его лицу, размыкает свои губы… Он сдерживается, чтобы не вскинуть брови, и всматривается в переливы блеска. Раньше она его не использовала. А значит, что-то на это повлияло; давай, логическая цепочка, думай. Ответ находится почти сразу, спорный и непроверенный, но его возможность иметь место больше половины всех голосов, и, вероятно, от последнего эксперимента у неё попросту пересохли губы. Он невозмутимо смотрит Николь в глаза и вдруг понимает, что всё ещё держит её руку. Кожа у неё шершавая, потому что в отличие от него она порой забывает об осторожности и перчатках, но это сейчас не главный приоритет. – Не стучи, – говорит Куромаку в своём обычном тоне. – Всё-таки, это не самые лучшие привычки. Он поворачивает голову к окну. Всё же, он слишком легко поддаётся собственным убеждениям. И иногда это чертовски плохо, особенно – такое бывает редко, но всё-таки случается – если он не прав. Плечи едва заметно вздрагивают, когда ярко-оранжевые ногти притягивают его осторожно за край серого пиджака. Туфля качается на ноге Николь с тем же настырным ритмом. По шкале от одного до десяти он бы, наверное, поставил семь смятению и два взволнованности момента. Когда теряешься, всегда легче вести расчеты. Это приводит в чувство, заставляет работать мозг и не даёт расслабиться, оплошать. Николь кусает губы. Впусти она в голову вычисления, она бы так не нервничала. Легко подвести итог своих наблюдений, но не все их он порой замечает. Губы Николь мягкие и растёртые, от них пахнет чем-то приторно сладким и терпким. Этот аромат забивается ему в нос и голову, заставляя пропасть все мысли. Словно в один момент испаряются графики и диаграммы, а информации больше не остаётся. На губах горчит поцелуй, на языке – кофе. Николь сцепляет свои пальцы вместе, но этот стук сам идёт от неё невольно: в каждом движении, вздохе, дёрганом повороте. Куромаку смотрит за ней. Всегда смотрит. Но порой наблюдения стоит и прерывать, ведь на одной теории ты никогда не выедешь. В этом его извечная проблема. Николь – странный эксперимент, а он – странный экспериментатор и от этого привкуса совсем не может думать, словно все числа смешались в одну непонятную кутерьму и кучу, что невозможно понять отдельную комбинацию, вариант, возможность. И поэтому она – одна, единственная, которая ему сейчас представляется. За очками можно абстрагироваться от мира и прочих раздражителей, за их стёклами – точно выверенный исход. Но если снять эти очки, как знать, вдруг, и нечему будет отвлекать? Вдруг, что-то не нуждается в просчитывании кодов? Хотя это всё отговорки, чтобы развеять свою неправоту, когда ты ошибался с самого начала. Куромаку умеет себя убеждать. Блеск на её губах появился сегодня? Или он был вчера? Может, он был всегда, но он его как-то не замечал, занятый другими, более важными для него делами. Зачем нужно было этот блеск тогда вообще замечать? Волосы Николь всегда заправляет за уши – чтобы не лезли в лицо, пока она работает. А может быть, не только пока работает. Ему в лицо её волосы тоже не лезли. Но – если есть малейшая вероятность, которую он не проговаривает, но в мыслях предусматривает – Николь может делать всё это по другим причинам. В конце концов, они – люди, а этот мир достался им со своими странностями и причудами. И теперь каждый из них тоже причудлив в своей мере, по-особенному отличен от другого, но вместе с тем – похож. Бывшей мастью, быть может, и ничего не значащим в этом месте титулом. Может, мышлением. Или, к примеру, чего он не отрицает, поступками и желаниями. Николь бьёт ногтями по собственным плечам, едва приобнимая себя, и от мыслей, бушующих в голове, сминает ткань халата. Уголки её губ, покрытых смазавшимся в некоторых местах блеском, дрожат, словно она не знает, какую эмоцию ей лучше испытывать, ведь эмоций сейчас так много и это всё заставляет её нервничать. Куромаку смотрит, пристально, не отрывая взгляда, нагнетая ещё больше атмосферу. А потом вдруг стаскивает со вздохом с носа свои очки, трёт уставшие от бессонной за исследованиями ночи глаза и пронзает её невозмутимым взглядом. Николь чувствует, словно сделала большую глупость, и поджимает губы, ещё одну свою привычку. И пытается угадать – что точно верное слово, определяющее необдуманный выбор, когда не знаешь, какой же правильный – как он себя поведёт. Николь не такая, как Куромаку. Она редко оглядывается по сторонам и берёт под расчёт факты. И он отнимает настукивающие непонятный ей ритм пальцы от её собственных плеч, заставляя взглянуть на него почти виновато. Николь извиняется, разве что не складывает в просящем жесте руки. Лицо Куромаку больше спокойное, чем сосредоточенное, без очков. Он не злится, не в его характере злиться, особенно, из-за такого. Вот зачитать мораль… Но Николь не замечает, как внезапно чужие ладони, приятные и мягкие, вдруг оказываются на её щеках. Как безучастно тянут её лицо на себя. Как в один момент всё: и блеск, и кофе – снова оказывается невероятно близко. Расчёты Николь выглядят как реакция, готовая привести к продукту, запись формул на белых досках, прописанная задача команд. И она не знает, к чему они приведут, пока не испытает это, ведь ни одной проверке нет доверия, если ты не её проведёшь когда-то сам. Даже здесь – отголоски их прошлых мыслей, их взгляда на вещи, на всё что угодно, кроме самих себя. Потому что мир этот, такой сумбурный, что-то всё-таки изменил. И Николь стучит ярко-оранжевыми ногтями – по его плечам, неброского цвета ткани, настукивает какой-то особый, понятный, наверное, даже ему – не ей – сигнал бедствия. И Куромаку подаётся вперёд, ради всего опыта, чтобы распробовать каждый оттенок горечи. И это, разумеется, тоже всё отговорки. Просто такие вот у них видения мира, столкнулись в один момент, цепной реакцией, увеличивая возможность всего и везде, просто уже чего – не важно. За липким невидным блеском вкуса кофе почти что нет. Но, по правде, и задумано всё было не для этого.