Лоскутное одеяло

Прошло уже два дня. Пит носа не показывает из своего дома со вторника, избегая ее общества. В последний раз, когда она его видела, он выпростал свои конечности из ее объятий и выскользнул из кровати после целой ночи блаженного сна, прошептав, что придет обратно со свежим хлебом к завтраку. Но он не вернулся. В итоге он позвонил ей уже поздним утром, из своего убежища в трех домах от ее собственного. Голос у него был напряженный, измученный. Тяжело дыша и запинаясь он сказал, что у него случился приступ, что он просит прощения, но пока что к ней в дом не явится. Она нерешительно предложила прийти к нему, тревожно разрываясь между перспективой добровольной с ним разлуки и необходимостью справляться с одним из его обострений. — Нет! — закричал он, напугав ее. — С-со мной все будет в порядке. Есть способы… Копинг-механизмы.* Мне просто нужно побыть одному. Проработать это. Она испытала почти что облегчение, так как не была уверена, что готова столкнуться с подобным его состоянием. Пока еще нет. В этот момент и самой ей оставаться в здравом уме еще было непросто, и их новые отношения пока что были еще такими свежими и хрупкими; физическая близость им помогла, но она не могла помочь справиться со всем. Но к ночи он так и не объявился, и, терзаемая перспективой провести ночь в одиночестве, она пошла к его дому и обнаружила, что дверь у него заперта. Чувствовать себя отвергнутой было больно. Так унизительно было стоять на ступенях его крыльца и понимать, что он не позволит войти, что она даже не стала стучаться. Она кинулась домой, охваченная гневом и страданием. И не смогла заснуть, ощущая, как каждую минуту в ее мозгу рисуется новый ужас, но она не стала пытаться снова пойти к нему все из-за своего вечного упрямства. Как будто бы она могла его так наказать, — а в результате казнила за эту слабость себя. Но еще одной ночи без него она уже точно не выдержит. Когда усталость пыталась смежить ей веки, она неотрывно глядела в темный потолок, считая бегущие минуты. 1:37 ночи. С ним все в порядке? 1:38 Что если он себя поранил? 1:39. Жив ли он? 1:40 Что, если он умер? 1:41 О боже, что если, что если? Она сходит с ума. Напряжение и адреналин в крови пульсируют уже где-то у горла, и Китнисс срывает с себя одеяло и выбегает из комнаты, и мгновенно натягивает сапоги, прежде чем выскочить во двор. Ноги сами несут ее к его парадной двери, но она обнаруживает, что дверь эта все еще заперта. Стиснув зубы, она тут же прячется в ближайших кустах и озирает дом, пока не замечает приоткрытое окно. Когда она в него влезает, в доме все тихо. Рубашка цепляется за оконную раму, и деревянная поверхность рамы царапает ее голые ноги, но она прыгает внутрь и приземляется на корточки. Это не спальня Пита, и она крадется дальше, по коридору, к той неплотно закрытой двери, из-за которой виден свет. Его отблески будто манят ее. Она ужасно, просто невероятно, взвинчена. Ведь обычно она никогда не приходит сама к Питу. Всегда он приходит к ней. Она даже не припомнит, чтобы ей доводилось бывать в его комнате. Слегка побарабанив в дверь кончиками пальцев, она задерживает дыхание и прислушивается. Потом зовет: — Пит? — и осторожно приоткрывает дверь. Но Пит вдруг изнутри наваливается на дверь плечом. Не так сильно, чтобы ее захлопнуть, но так, чтобы не дать ей войти. — Китнисс, — выпаливает он. — Завтра я вернусь, обещаю. Просто иди домой. Она огорошена, но не настолько, чтобы не сообразить просунуть в дверной проем носок сапога, не давая двери закрыться. — Что происходит? — вопрошает она, замечая, как с той стороны мелькнуло его бледное лицо с фиолетовыми тенями под глазами. Заметно, что он тоже два дня не спал. — Пит… Он лишь мотает головой, в глазах его мелькает откровенное отчаяние. — Прошу, только не сегодня. Мне пока нельзя возле тебя находиться… Она видит его ладонь на дверном косяке, когда он пытается закрыть дверь, и внезапно её охватывает такой гнев, что он не оставляет места ни чувству самосохранения, ни страху. Она так яростно налегает на дверь, что он вынужден отступить на пару шагов, так что у нее есть возможность войти внутрь и хлопнуть со всего размаха дверью за спиной. — Какого черта тут творится? — тыкает она в него, и когда он нервно запускает пятерню в свои взъерошенные волосы, дергает его за левую руку. На его запястье виднеются розоватые свежие ссадины, потертости, как от грубой веревки. — Что ты тут делал? — теперь она вся дрожит, даже голос у нее дрожит и больше не от гнева, не совсем от гнева. Пит вздыхает, осторожно забирая у нее свою руку. — Я так справляюсь с… когда я чувствую, что приступ приближается. Ее стальные глаза пронзают его насквозь. — Делая себе больно? — Нет, — говорит он непреклонно. Потом добавляет, уже мягче. — Нет… не совсем так. Это как… тогда, в канализации, с наручниками. Мне нужно что-то, на чем можно сконцентрироваться, когда я чувствую, что… проваливаюсь. Я снова становлюсь собой. Могу держаться. Влага застит ей глаза, налипая на ресницы, стоит ей моргнуть, и она гневно отталкивает его руки. Он не двигается, и его руки безвольно опадают как плети. — Как ты мог такое со мной сделать? — шипит она, и он моргает. — Что? — Запереться здесь, спрятаться от меня и ранить себя! — Это лучше, чем если бы я причинил боль тебе! — внезапно выкрикивает он в расстройстве. — Вот это делает мне больно, Пит. Мы ведь собирались… — она судорожно вытирает щеки, взмахнув руками. — Мы все время защищаем друг друга, помнишь? И ты не причинишь мне боли! Но как прикажешь мне тебя защищать, если я даже не могу до тебя добраться? Он тяжело вздыхает, и тянется к волосам уже правой рукой. Другое запястье тоже с розовой ссадиной, и от этого зрелища у нее в груди что-то болезненно обрывается. — Я не хочу… не могу причинить тебе боль, Китнисс, не в физическом смысле. Но если тебе придется видеть меня в таком состоянии, тебе тоже будет больно. А я хочу, чтобы ты больше никогда из-за меня не страдала. Не хочу, чтобы ты видела меня таким, каким я был, чтобы ты меня опять боялась… Я этого не вынесу. У нее в горле застревает печальный всхлип, и сердце готово выпрыгнуть из груди. — Как… как ты можешь думать, что снова станешь таким, если уже смог ко мне вернуться… Я почти, почти потеряла тебя тогда… и еще столько раз… На его лице застыла боль, и он беспомощно тянется к ней. — Прости. Она хватает его повыше запястий и прижимает их соединенные руки к его груди. Пристально смотрит на него, в глазах стоят слезы, линия губ скорбно искривлена. Она толкает его, потому что не может иначе, и он точно не будет толкать ее в ответ. Он же просто неподвижно стоит, приоткрыв рот от удивления, но, когда она сжимает его руки сильнее, стискивает зубы, и на щеках у него начинают играть желваки. И когда она снова толкает его, потому что чувствует, что должна это сделать, он просто взирает неё сверху вниз, но не двигается. В эти несколько дней он взял над ней еще чуть больше власти. — Что именно ты с собой делал? — вопрошает она, проводя большими и указательными пальцами вокруг его запястий, и узлы его мышц так и гуляют у него под кожей от ее прикосновений. Он резко вдыхает через нос, потом медленно выдыхает. — Что ты использовал? — Всего-навсего… только разорванные полоски от старой простыни, — он снова сжимает зубы, упершись языком в заднюю стенку зубов. — Да это почти ни о чём, типа веревки, которую Фин… Но она не желает слышать этого имени, не желает думать обо всех преследующих ее призраках, и сильнее сжимает его запястья, прямо поверх содранной кожи. — Давай я в следующий раз это сделаю, если тебе это правда нужно. Просто не оставляй меня больше за бортом, — умоляет она. — Я больше не могу быть в стороне. Она задается вопросом, всегда ли она будет это чувствовать: как будто кто-то пытается его у нее отнять, как это бывает у нее во сне, когда она в силах до него дотянуться, только дотронуться кончиками пальцев, прежде чем он исчезнет. Пит принимается мотать головой, но она сжимает его запястья сильнее, и глаза у него темнеют от охватившего его смятения и чего-то еще, более глубокого, более острого и нежного. Его кадык заметно дергается, подпрыгнув от ямочки на шее почти до самой челюсти, и она преследует это движение губами, зубами. — Китнисс, — стонет он, и его мольба эхом отдается у нее во рту, и она заводит руки ему за спину, чтобы между ними не оставалось больше никакой преграды. Она обеими грудями чувствует, как вздымаются мышцы на его груди, как твердая, широкая ее поверхность прижимается к её мягким выпуклостям, и соски под тонкой тканью ее ночнушки встают и заостряются. Но она все еще не может оторваться от его шеи, отчаянно стараясь коснуться каждого чувствительного местечка на ней языком. Она добирается до нежного участка на стыке его челюсти, прямо под ухом, и покусывает его, жадно лижет и посасывает, а потом так же нежно проходится по мясистому выступу прямо у него под подбородком. Грубоватая, двухдневная щетина, которая там отросла, колет ей губы, и Пит тянется с ней, его стоны множатся и вибрируют в глубине его глотки, в груди. Она больше не может удержаться и выпускает его руки, чтобы заключить его лицо в чашу из своих ладоней. Привстав на цыпочки, она тянется к нему для поцелуя и встречает его открытый рот, их языки встречаются чуть раньше, чем губы. - Пит, Пит, Пит, — поскуливает она, выдыхая его имя между влажными, жадными движениями своего языка, который сплетается с его языком. Он же хватает ее за талию, приподнимает ее, прижимает к своей наливающейся эрекции. Его зубы прихватывают ее нижнюю губу, и звуки ее произнесенного шепотом имени теряются в глубине полуоткрытого рта, который он так тщательно исследует, пытаясь изучить все его закоулки, и те, что он уже знает, и те, до которых впервые добрался только сейчас. Все ее тело уже ходит ходуном, и она хватается за его рубашку, и теребит ее до тех пор, пока та не начинает трещать по швам и не накручивается ей на кулак, едва ли не перекрыв ток крови. Потом она его толкает назад, и его губы, с неохотой с нею расставаясь, издают влажный вздох, она же стаскивает с него рубашку через голову, нетерпеливо дергая там, где рубашка застревает на локтях, плечах и возле ворота, пока полностью его не освобождает. Его мягкие кудри трещат от поселившегося в них электричества, а глаза с расширенными зрачками опасно блестят, в них плещется желание. Китнисс покрывает поцелуями его ключицы, грудь, пресс, живот. Ласкает губами каждый фрагмент белой или розовой поверхности, каждый неровный змеящийся шрам, а когда отчаивается добраться до каждого выступа и пятнышка на коже, просто соединяет их все сразу языком. Ощупывая губами каждый кусочек, каждую отметину на его теле, она крутит в голове лишь одну яростную, дикую мысль: я могла все это потерять, и это, и это, и это. И это тоже, думает она, когда ее зубы прихватывают его чуть припухший розоватый сосок. Шипя сквозь зубы от удовольствия, он шарит рукой по ее телу, пытаясь притянуть ее обратно, на уровень глаз, но она вместо этого наоборот опускается ниже, на пол. Трется лицом о его живот, волосы у его пупка щекочут ей щеки; прижавшись лицом к его паху, она дразнит его прикосновением через тонкую ткань штанов. Он дергается всем телом и простирает руку, чтобы схватиться за крышку комода. — Черт, Китнисс, стой, погоди, иди сюда, — умоляет он, его другая рука, которая зарылась ей в волосы, призывает ее подняться. Возбуждение, влага струятся между ее бедер, она подчиняется настойчивому потягиванию за волосы, но даже потянувшись, чтобы его поцеловать, она не забывает спустить его штаны и белье пониже, так что они сами дальше сползают к его ногам. Он позволяет ей пройтись по своему твердому члену рукой один раз, два, ну ладно, на самом деле пять раз, прежде чем подтолкнуть ее к постели. Они валятся туда бок о бок, на самый край, ноги Пита спутаны его же штанами. Ее же ноги прикованы к земле тяжестью ее сапог, и она отчаянно пытается от них избавиться, судорожно дергая ступнями. Его протез цепляется за край ковра, и резкий рывок, благодаря которому слетает один из сапогов, сбрасывает его с кровати на пол. — Мать твою, — ругается он, заливаясь румянцем от смущения, но она тут же ударяется об пол коленями, набив синяки, и заползает на него сверху. Когда он видит, как она сражается с собственными трусиками, пытаясь снять их, что несподручно делать в ее коленно-локтевой позиции, он спускает трусики по ее ногам и оставляет их в покое, только когда этот почти невесомый клочок ткани застревает на голенище ее еще не снятого сапога. Но ей уже нет до них дела, она лишь остро ощущает, что если он немедленно в нее не войдет и не заземлится таким вот образом, то может просто улететь в неведомые дали от малейшего колебания воздуха. Как пушистые семена с белой головки одуванчика. Он двигает ее к себе, ее бедра широко разъезжаются, разделенные его ногами, и он толкается наверх навстречу ее движению вниз. — Боже, — выкрикивает она, чувствуя, как все внутри нее натянулось под его мощным напором. Она не уверена, сможет ли вообще когда-нибудь к этому привыкнуть, к этой наполненности, но она и не хочет привыкать, ей нравится то, что чувствовать его внутри себя ей каждый раз приходится немного по-другому. Пит стонет. И его позвоночник, прижатый к полу, каждый раз выгибается вверх, когда он слегка подается внутрь нее, терпеливо ожидая, пока она найдет нужную ей позицию. — Китнисс, Китнисс, — задыхается он, и мускулы на его шее так и ходят. Она сильнее врезается коленями в пол и приподнимается, и вся длина его члена влажно выходит из нее, пока не опускается снова, и снова. Сначала осторожно, потом быстрее и совсем безумно, как будто она при всем желании не может уже поспеть за его ритмом. Его руки твердо держат ее за упругую задницу, сжимают, дергают ее вниз. Теперь его толчки сильные и даже грубые, деликатная кожа ее бедер и ягодиц трется о его тугие, мускулистые чресла, и завораживающие звуки их соития, тяжелого дыхания, баюкают ее в этом равномерном ритме. Но внезапно он садится, тянется, двигая тазом, чтобы её поцеловать, и она ощущает, что он полностью, без остатка вошел в нее, как будто укоренился в ней. Он переворачивает ее на спину, и их ноги переплетаются, и она недовольно скулит, когда он выходит из нее, тянется за ним. Он же пошире раздвигает ей колени, так что ее ступни, одна босая, другая — обутая в сапог, упираются в пол. Такая поза откровенно непристойна, и она чувствует себя в ней слишком распахнутой и уязвимой. Но от этого же она только больше возбуждается, течет. - Пит! — взвизгивает она еще до того, как его язык погружается в нее, так что она не успевает начать брыкаться. Держа ее одной рукой за низ живота, другой он расправляет, раскрывает ее складки, расчищая путь для своих губ и языка. Она вздрагивает от каждого влажного прикосновения к клитору, после того, как он проходится чуть ниже. Он бессовестно имеет ее ртом и пальцами; его челюсть все время двигается между ее бедер, когда он посасывает ее набухший бутончик сверху. Она дрожит, когда его влажные пальцы скользят промеж ее ягодиц, и она невероятно сильно кончает от очередного прикосновения его языка, все мышцы в нижней части ее тела сводит судорога, а спина словно охотничий лук выгибается над поверхностью пола. Оргазм длится и длится, и она корчится под ним, сердце колотится, выстукивая болезненный и триумфальный ритм, который отдается в самой сердцевине ее сущности, не только в грудной клетке. Она даже не замечает, что вцепилась ему в волосы, пока он не начинает умолять отпустить их, и вот он уже стоит на коленях между ее по-прежнему раскрытых ног. Стерев рукой влажные следы ее возбуждения с подбородка, он снова толкается в нее со свежей, обновленной яростью. - Ох, — судорожно выдыхает она, чувствуя, как ее лоно сладострастно сжимается и разжимается вокруг него, все еще дрожа от затяжных отголосков оргазма. Она не в силах шевелиться, руки и ноги налились тяжестью, в них как будто расплавились все кости, но Пит сам со всем справляется и поворачивает ее как ему надо: подтягивает ее ноги к себе на поясницу, руки удерживает прижатыми к полу. Он отвлекается лишь на краткий миг, чтобы задрать так и не снятую с нее короткую рубашку и обнажить ее грудь, и потом он ее трахает. Жестко, быстро и неистово, и она почти может различить эхо его не выказанного вслух, сокрытого подо всеми остальными парящими в спальне звуками, но очевидного посыла: моя, моя, моя. Сжав ее груди, потирая своим натруженным большим пальцем набухшую бусину ее соска, он врезается ей даже в бедра: моя, моя, моя. Его ноздри трепещут и раздуваются, лоб блестит от пота. Ее спина отчаянно трется о жесткий ворс ковра, но она только лишь стонет и еле слышно хныкает: твоя, твоя, твоя. Его протез позвякивает при каждом тесном соприкосновении с полом, и этот тихий металлический лязг тоже вплетается в этот похожий на лоскутное одеяло узор из звуков: всхлипов, стонов, шорохов и чмокания соития. Этот же звук был совершенно новым: прежде они всегда занимались любовью на ее кровати. И этот звук ей нравится: моя, моя, моя. — Пит, — с трудом выдыхает она, слово прилипает к глотке. Она вращает запястьем, которое застряло в ловушке между его ладонью и полом, но не пытается освободиться. Его член ощущается внутри нее большим и ужасно твердым, его лицо вспыхивает, и он становится еще больше. И ей удается все-таки выдавить из себя такие важные для нее слова. — Не смей… не смей никогда больше меня покидать. Он стонет, как будто эти слова сделали ему больно. И так толкается в нее, как будто хочет остаться у нее внутри навечно, а потом горбится, нависая над ней, и издает глубокий гортанный всхлип. — Никогда. Я бы не смог. Мне нужно — это… Ты мне нужна, — он задыхается, уткнувшись в ее шею, такой теплый и влажный. Все его тело дрожит, кончая, он пульсирует внутри нее, и теплая влага затопляет все между ее бедер. Теперь она вытягивает запястье из его ослабевшего захвата и обнимает его обеими руками, прижимая ближе к себе. Обнаженная грудь касается его груди при каждом судорожном, неровном вдохе, их легким все еще не хватает воздуха. Через некоторое время и его руки скользят, чтобы обнять ее. Ей приходится держать спину под не очень удобным углом. Но она все равно его не отпускает. Она любит вот так лежать и чувствовать себя такой маленькой и хрупкой возле его большого, широкого туловища. Он мог бы запросто ее сломать, если бы только захотел, но на самом деле он такой же хрупкий, как и она. Оба они всего лишь обломки, которые в своем слиянии помогают не рассыпаться друг другу. — Пойдем домой, — шепчет она, потому что там и его дом тоже. Не здесь. Пит кивает, прижавшись носом и губами к ее коже, вздыхая и целуя. — Ладно. — И больше не пропадай. — Не буду.