Serenity

      Он не снимал очки даже здесь: в задымленной темной комнате, где стоял стойкий запах табака и алкоголя. По стенам едва узнаваемыми силуэтами разметались тени, самые крупные из которых принадлежали тем, кто сидел за небольшим деревянным столиком, на котором гордо возвышалась начатая бутылка чего-то достаточно крепкого, чтобы погрузить двух взрослых мужчин в состояние молчаливой задумчивости, изредка прерываемое репликами то одного, то другого. Прошло еще несколько сонных, молчаливых мгновений, прежде чем рука одного из них снова потянулась к бутылке. По неосторожности задетый бокал жалобно звякнул об стол, взрезав тишину.       Каз, едва очнувшись от алкогольного оцепенения, понемногу осознал, что изменилось. Мысли, постоянно осаждающие его, совершенно разные и схожие в одном -- недостатке простого спокойствия, сейчас все еще присутствовали, но были сильно отстранены от действительности. Пока он сидел здесь, он на время переставал думать о том, как ему надоело с почестями хоронить тех, кого знал и видел в здравии еще вчера, понимая, что все траурные ритуалы еще никого не возвращали к жизни. Пока он сидел здесь, обстановка постоянной осады как будто и не существовала никогда, не было врагов и не было угроз. Была только бутылка, теплый свет, рассеянный по небольшой комнате и он, Джон, который сейчас, видимо, над чем-то крепко задумался. Миллеру было просто хорошо от смешения этих приятных обстоятельств. Спокойствие, так горячо ожидаемое, наконец понемногу претворялось в жизнь.       Тишина была нарушена Миллером. Спонтанное и как-то неловко произнесенное слово, предназначенное скорее для привлечения внимания, заставило сидящего рядом неторопливо поднять голову и вопросительно кивнуть.       - Джон.       Когда Босс только-только зашел в комнату с тремя бутылками, Миллер подумал, что это глупо. Он сказал, что пить на войне вообще бы не стал, но его фраза была встречена достойным ответом о том, что здесь и сейчас никто ни с кем не воюет. И даже тогда, когда открывалась вторая бутылка, он никак не мог подумать, что через пару мгновений он будет прижат к кровати инициатором встречи.       На следующее утро ему запомнится лишь то, куда были отложены очки, снятые с него Джоном, но не запомнится ни один из осторожных и горячих поцелуев в шею. Он ни в коем случае не запомнит теплое дыхание, оседающее на коже, не запомнит о том, как целовал в ответ, перебирая пальцами единственной руки отросшие волосы Босса и не станет держать в памяти, откуда взялись лиловые кровоподтеки на его шее. А уж то, что будет спать, уткнувшись в предплечье и крепко прижатый к теплому телу, он не вспомнит, потому утро станет для него неплохой неожиданностью.       Но это все будет утром. А сейчас, где-то на задворках сознания, он беззвучно радуется наступившему спокойствию.