Сумасшедшие

Порой Аомине начинало казаться, что он сумасшедший. Ас Поколения Чудес - просто-напросто идиот с напрочь поехавшей крышей. Потому что Аомине не был уверен, что это нормально - до такой степени хотеть того, кто играет против тебя в баскетбол. Аомине бесило то, что Кисе Рёта был. Не какие-то там "был красивым", "был привлекательным" или "был чертовски хорош", а просто "был". Вот так вот нагло и вызывающе, сверкая гневным взглядом янтарных глаз. Аомине это бесило и, чёрт побери, заставляло хотеть этого поганца ещё больше. Видя чужое сопротивление и отчаянную борьбу, хотелось сломать его, прижать, подчинить, стиснуть светлую кожу пальцами до красных пятен и синяков. Чтобы не смел так восхитительно выглядеть, когда играет против него. А ещё - сломать ему ноги нахрен, чтобы не мельтешил по всей площадке, притягивая к себе взгляды не только самого Дайки, но и всех находящихся в зале. Такой Рёта заводил его похлеще любой порнухи с большегрудыми девицами. Такого Рёту - сопротивляющегося, упорного, яростного, дерзкого - хотелось зажать в ближайшем углу и трахнуть так, чтобы тот не то что сидеть - стоять не смог, до дрожи в коленях. Аомине скрипел зубами и забивал мячи один за одним, чуть ли не ломая кольцо, пытаясь хоть как-то выплеснуть эмоции. Кисе не поддавался, Кисе бежал рядом, Кисе сверкал гневными взглядами из-под длинных ресниц и, мать его, просто кружил голову. Ему определённо стоило запретить быть таким. Ровно в такой же степени ему стоило бы запретить быть беспомощным. Сидящим на полу площадки, дрожащим, абсолютно несчастным. Он пытался подняться, опираясь руками, но ноги предательски соскальзывали, совершенно ослабевшие. Дайки чокнутый, мать твою, он определённо чокнутый, потому что такой Рёта заводит ничуть не меньше. Хотелось распластать его прямо тут же, на полу посреди зала, сорвать с него эту грёбаную форму Кайджо и закинуть длинные дрожащие ноги себе на плечи. Хотелось пользоваться этой его беспомощностью, вслушиваться в чужие жалостливые всхлипы и не отпускать, не отпускать всю грёбаную жизнь. И не забыть сломать чёртовому Касаматсу руку в трёх местах, за то, что посмел хватать блондина столь откровенно. Дайки был окончательным, бесповоротным психом. Он не знал, как ещё можно было оправдать эти грёбаные наваждения, но рядом с Кисе ему действительно крышу сносило. Он не был уверен, что это нормально, ему порой казалось даже, что он готов убить любого, кто на аса Кайджо неправильный взгляд кинет. Но Аомине действительно не мог иначе, ему хотелось Кисе себе, целиком, без остатка, чтобы он не смел даже рядом с кем-то другим находиться. Чтобы не смел быть таким яростным. Чтобы не смел быть таким беспомощным. Таким охуенным. Таким... собой с ног до головы. Аомине берёт его прямо в раздевалке, когда обе команды уже ушли, и зал остаётся пустовать. Кисе, ещё не отошедший от матча, беспомощный и жалкий, он хнычет и всхлипывает, и от этих несчастных звуков Дайки только берёт его ещё грубее, буквально вытрахивая все мысли из чужой головы. Пусть не думает о матче, не думает о проигрыше, пусть думает только о нём и о том, что он рядом, что они ещё сыграют, что он обязательно выиграет. Рёта тянет к нему руки, зовёт по имени жалко и хрипло, жмётся, вытягивает шею, вскидывает бёдра навстречу, сам подаваясь на чужой член. Его длинные ресницы слипшиеся от слёз, и Аомине неловко целует их, скользит губами, собирая влагу. Кисе крупно дрожит и не стонет даже, когда кончает - то ли хнычет, то ли подвывает, и Дайки буквально душу наизнанку выворачивает от этих звуков. Он изливается внутрь чужого жаркого тела, коротко рыча и хватая светлые волосы в кулак. Дайки гладит большим пальцем искусанные губы Рёты, ловя кожей его рваное дыхание, а тот улыбается в ответ сквозь слёзы и усталость. Он знает, им обоим это нужно. Дайки совершенно точно поехавший. А ещё он думает о том, что он такой не один.